– Але! Да прекратите же вы, в конце концов! – вмешалась Чарли. – Ваша племянница чуть не покончила жизнь самоубийством, а вы вместо того, чтобы радоваться, что она все еще жива...
– Да это все спектакль, – заявила железным голосом тетя Эвелин. – Она это все устроила, чтобы наконец-то оказаться в центре всеобщего внимания. Точно так же она совершенно сознательно расколотила мейсенский фарфор. Я знаю ее с самого рождения и хорошо представляю себе, на что она способна.
Мое терпение лопнуло.
– А дядя Корбмахер мое письмо читал? – спросила я. – Или Фолькер?
Тетя Эвелин запричитала:
– Мы приняли тебя здесь, у нас, ты счастливо жила здесь все эти годы. И вот благодарность!
– Нет. Я не обязана выказывать вам свою благодарность. Если Фолькер был внимательным на уроках биологии в школе, он наверняка уже задумывался о несоответствии цвета своих глаз. Может, он даже пытался его сменить.
– Ты хочешь своими лживыми, подлыми намеками разрушить счастливую семью, да? – Тетя Эвелин бросила на меня злобный взгляд.
Чарли, запихнув в чемодан все, что попалось ей под руку, замерла, выжидающе глядя на меня.
– Я не хочу разрушать счастливую семью, – сказала я. – Но я также не хочу ни платить за три месяца, ни делать здесь ремонт. И если ты будешь на этом настаивать, я непременно помогу дяде Корбмахеру разобраться с теорией наследственности. Или даже не ему, а тете Хульде.
– Это шантаж, – прошипела тетя Эвелин.
– Если бы я сказала, что ты каждый месяц должна мне отписывать по тысяче евро, вот тогда это был бы шантаж.
– Какая подлость! – возмутилась тетя Эвелин.
Чарли застегнула молнию на чемодане и подняла его с кровати:
– Остальное заберем завтра.
– Я бы поставила на дядю Фреда, – заявила я. – По цвету глаз он подходит идеально.
Тетя Эвелин ничего на это не ответила и стояла, проглотив язык.
Дорогая Бритта!
К сожалению, я вынуждена отклонить приглашение на встречу выпускников нашего класса: в следующую пятницу я умру от передозировки снотворного и поэтому не смогу прийти.
Несомненно, тебя жутко интересует, как сложилась моя жизнь, потому что, зная это, ты сможешь, как обычно, выпендриваться и казаться более важной персоной, чем ты есть на самом деле. Ну что ж, скрывать мне нечего!
Я не замужем, у меня нет жениха и уже несколько лет не было нормального секса. Я живу в съемной однокомнатной квартире, бросила свое обучение на факультете германистики в первый же семестр, со времен выпускного набрала ровно четыре с половиной килограмма. Все мои друзья и подруги счастливо женаты, и/или у них прелестные дети. Я езжу на «Ниссане-Микра», которому уже четырнадцать лет, у меня появилось четыре седых волоса, а по вечерам я больше всего люблю смотреть экранизации романов Джейн Остин[15] на DVD. Раз в неделю я хожу убираться к моей тете. Вот уже десять лет я пишу любовные романы для издательства «Аврора» под псевдонимами Джулиана Марк и Дайана Доллар, но, к сожалению, в настоящее время они больше не пользуются спросом. На данный момент мое финансовое положение и баланс моих средств составляют минус четыреста девяносто восемь евро двадцать девять центов. К тому же у меня депрессия с невротическим компонентом, и я ни разу в жизни не выигрывала «Фольксваген жук». Ну как, довольна?
И еще, это не я тогда макнула твою косу в клей и приклеила ее к спинке стула, хотя ты именно так сказала Роте, причем весьма убедительно. Мне тогда, несмотря на все клятвенные заверения в собственной невиновности, пришлось сто раз написать: «Немецкая девочка не должна завидовать красивым волосам другой девочки», а ты зловредно ухмылялась сквозь свои крокодиловы слезы. Как будто меня тогда хоть капельку могли впечатлить твои жиденькие волосы, больше всего напоминавшие мочалку! Все же я и сегодня не выдам того, кто сделал это, – я буду до самой смерти солидарна с ним!
Герри Талер,урожденная Лягушка с широкой пастью.
11
Внизу у пожарной лестницы сидел Иоанн-Павел на своей машинке и загораживал нам проход.
– Ге-а-ари? А правда то, что сказала моя мама?
– Нет, точно нет. Она все время мелет только всякий вздор, – произнесла Чарли. – Ну-ка, подвинься, Петрус. Это ведь не врата рая. – Чарли захихикала над собственной шуткой, но Иоанн- Павел и бровью не повел.
– Меня зовут Иоанн-Па-а-авел. А Петрусом зовут моего бра-а-ата. Ге-а-ари? А правда то, что сказала моя мама?
– Слушай, что ты завел волынку? Ты глухой, что ли? Нам нужно пройти!
– А что сказала твоя мама? – спросила я.
– Она сказала, что ты не любишь Христа.
– Но... я очень хорошо отношусь к Христу, – ответила я довольно резко.
– Да откати ты свою чертову машину в сторону, а не то я ноутбук уроню! – заорала Чарли. – Это твоей маме дорого обойдется!
– Но мама сказала, что ты очень расстроила Христа. – Иоанн-Павел стал медленно отъезжать. – Что ты такого сделала, что Христос расстроился?
– Я... я... Христос не расстроился, – запинаясь, проговорила я.
– Точно, – проговорила Чарли. – Он гораздо лучше переносит удары, чем ты думаешь. А еще он великодушный, в отличие от некоторых. Можешь так, и передать маме.
– А что ты сде-ела-ала? – не унимался: Иоанн-Павел.
В кухонном окне возникла Хилла.
– Иди завтракать, Иоанн-Павел, – сказала она, окинув меня холодным взглядом. Чарли она вовсе проигнорировала. – Ребенку трудно понять, что кто-то вот так запросто вдруг захочет выбросить эту прекрасную жизнь, которая была дарована ему Христом. Честно говоря, и нам, взрослым, это непонятно.
Я ощутила глубокую внутреннюю потребность защититься, вот только не знала, как это сделать.
– Моя жизнь не такая уж и прекрасная, – произнесла я. – Можно даже сказать, что она... Просто ужасная жизнь. Но я вовсе не виню в этом Христа.
– Свою жизнь ты получаешь из рук Господа, но что ты потом будешь с ней делать, за это уже ты сама отвечаешь, – сказала Хилла.
– Ну да, может быть. Процентов на пятьдесят.
Но тут Хилла уперла руки в боки:
– Ужасная? Ужасная? Ты называешь свою жизнь ужасной? Но ты ведь здорова, так? У тебя есть крыша над головой, и ты всегда сыта, или я в чем-то ошибаюсь? – воскликнула она с эмоциональностью, которой я от нее не ожидала: ее глаза сверкали, а взгляд был полон праведного гнева. – Ты хоть представляешь себе, скольким людям на планете действительно плохо? Сколько людей живет в странах, где война, голод и бедность? Сколько людей мечтают о том, чтобы быть здоровыми? Ты грешишь против Господа, когда отказываешься признать, как все у тебя хорошо.
