в старые бумаги глубже, чем в здравый смысл.
Коридоры архивного крыла встретили меня той же сухой тишиной, что и вчера.
Ни музыки.
Ни запахов кухни.
Только старое дерево, бумага, пыль и ощущение, будто время здесь лежит не слоями, а стопками.
Я оставила еду в нужной комнате, дождалась кивка от усталого мужчины с чернилами на пальцах и вышла.
А потом замерла.
Потому что дверь того самого кабинета снова была приоткрыта.
Не случайно.
Я это почувствовала сразу.
Слишком уж аккуратно.
Словно кто-то не забыл закрыть, а наоборот — оставил щель.
Я постояла пару секунд, прислушиваясь.
Тишина.
Никаких шагов.
Никаких голосов.
Только далекий шорох страниц где-то в глубине крыла.
Я медленно подошла.
Толкнула дверь.
Открыла.
Книга лежала на том же столе.
Только теперь не раскрытая, а закрытая.
И поверх нее — тонкая полоска темно-красной ткани, как закладка или метка.
У меня сразу стало холодно под кожей.
Слишком явно.
Слишком похоже на приглашение.
Или ловушку.
В Арденхолле это, кажется, часто одно и то же.
Я подошла ближе.
На обложке под слоем старой кожи проступал узор, которого вчера я не заметила: круглая печать, вытисненная почти в цвет переплета. Если смотреть под углом, она напоминала свернутое пламя, внутри которого пересекались тонкие линии, похожие на жилки крыла.
Я коснулась пальцами края.
Кожа оказалась теплой.
Опять.
Неестественно теплой для старой книги в холодной комнате.
— Ну конечно, — пробормотала я. — Почему бы и нет.
И открыла.
Первая страница, которую я увидела, была не с рецептами.
С записями.
Короткими. Неровными. Похоже, сделанными в спешке.
Чернила местами расплылись.
Почерк местами дрожал.
Я всматривалась в строки, разбирая смысл по кускам:
…если огонь принимает пищу из моих рук, это не значит, что дом примет меня так же.
…они думают, я удобна, пока тиха.
…хуже всего не жар, а то, как он смотрит, когда впервые не боится рядом со мной уснуть.
Я застыла.
Эти слова били не в голову.
Прямо в грудь.
Так, будто мне дали прочесть не чужой дневник, а предупреждение, написанное через время.
Я перелистнула страницу.
Дальше шли рецепты, но теперь уже с пометками на полях:
Бульон после вспышки ярости.
Крепкий отвар при бессоннице и ожоге изнутри.
Медовая смесь, если после оборота дракон не узнает голос.
Не давать посторонним.
Не давать тем, кто хочет контролировать, а не беречь.
Я медленно села на край стула.
Комната вдруг стала слишком маленькой.
Слишком тихой.
Здесь уже была женщина, которая не просто готовила.
Она училась жить рядом с драконом.
С мужчиной, которого боялись.
С домом, который ее терпел, пока она была полезной.
И, судя по этим записям, прекрасно понимала, чем все пахнет.
Еще до конца.
Я перевернула еще несколько листов и наткнулась на страницу, перетянутую тем самым красным лоскутом.
На ней рецепта не было вовсе.
Только короткая запись и оттиснутая внизу печать.
Не восковая.
Будто кто-то прижал к странице окровавленный перстень.
Буро-красный след в форме пламени.
Кровавая печать.
У меня во рту пересохло.
Я прочла:
Если эту книгу найдет та, что придет после меня, пусть знает: тебя будут называть причиной. Никогда не верь, когда дом говорит, что защищает тебя ради тебя самой. Дом всегда сначала защищает себя.
Если дракон выбрал покой рядом с тобой, они захотят владеть не тобой — доступом к нему.
Если он полюбит, тебе припомнят это как вину.
Не отдавай книгу тем, кто носит фамилию дома. Даже если он просит. Даже если любит.
Особенно если любит.
Я перечитала последний абзац дважды.
Потом третий раз.
Сердце стучало слишком быстро.
Слишком громко.
Это уже не было просто совпадением.
Не было просто похожей историей.
Эта женщина будто знала наперед, какой именно ловушкой все это обернется для следующей.
Для меня.
— И вот на этом месте, наверное, надо бежать, — сказала я пустой комнате.
Комната, разумеется, не ответила.
Я перевернула страницу.
Там был рисунок.
Плохо сохранившийся, сделанный углем или мягкими чернилами.
Высокий мужчина в профиль.
Черты лица нарочито не проработаны, но линия плеч, посадка головы, даже упрямый наклон шеи были до боли знакомы.
Не Арден.
Но слишком похож.
Его отец, поняла я.
Под рисунком стояло всего два слова:
Он тоже обещал.
Меня передернуло.
Я захлопнула книгу так резко, что пыль поднялась над столом.
— Значит, добралась.
Я резко обернулась.
В дверях стояла Илда.
На этот раз она не выглядела удивленной.
Скорее так, будто пришла проверить, как далеко я уже зашла.
На ней было темное дорожное платье, руки сложены на груди, лицо спокойное.
И от этого спокойствия хотелось швырнуть в нее чем-нибудь тяжелым.
— Вы специально оставили дверь открытой, — сказала я.
— Да.
— И книгу тоже.
— Да.
— Зачем?
Она вошла в комнату и закрыла дверь за собой.
Спокойно.
Без суеты.
Без страха.
Словно мы были не две женщины в замке с плохой историей, а собеседницы за чаем.
— Потому что ты все равно бы вернулась, — сказала она.
— Самоуверенно.
— Нет. Наблюдательно.
Я стиснула челюсть.
— И что теперь? Снова будете смотреть, как я делаю выводы, а потом скажете полправды?
Илда подошла к столу, но книгу не тронула.
— Ты уже прочла главное.
— То, что меня объявят причиной?
— Да.
— То, что дом защищает не меня, а себя?
— Да.
— То, что если он…
Я осеклась.
Илда чуть склонила голову.
— Если он полюбит?
Я подняла на нее взгляд.
— Вы это так спокойно произносите?
— В моем возрасте опаснее молчать.
— А в моем, видимо, опаснее знать.
— Тоже верно.
Я коротко рассмеялась.
Нервно.
— И что вы хотите? Чтобы я испугалась и ушла?
— Ты не можешь уйти.
— Прекрасно. Тогда зачем это все?
Илда впервые за разговор вздохнула.
Почти устало.
— Потому что у тебя должен быть выбор, основанный не только на чувствах.
— То есть вы считаете, что чувства уже есть.
— Я считаю, что ты слишком умна, чтобы притворяться перед собой после того, как прочла это и все еще дрожишь не от желания сбежать, а от мысли, что история может повториться.
Я замолчала.
Потому что опять — попадание.
Слишком точное.
Я ненавидела это в людях вокруг себя.
Но именно это заставляло верить им больше, чем хотелось бы.
— Ее убил дом? — спросила я тихо.
Илда помедлила.
— Не ножом.
— А как?
