не отсюда? — спросила я.
— Да. Но не так, как ты.
— В смысле?
Он медленно перевел взгляд на меня.
— Тебя вырвало из другого мира. Ее — из другого рода жизни. Она была не дворянкой, не служанкой и не частью дома. Просто женщиной, которая однажды оказалась здесь и слишком быстро стала нужна.
Слишком быстро стала нужна.
Я знала этот вкус фразы.
Слишком хорошо.
— Она готовила для вашего отца, — сказала я.
— Сначала — для кухни. Потом для него.
— И это работало так же, как со мной?
Он помедлил.
— Хуже.
— Хуже — в каком смысле?
— Мой отец был слабее меня.
Я подняла брови.
— И это вы говорите без ложной скромности.
— Это не гордость. Это факт.
— У вас на все факты.
— На многое.
Я почти улыбнулась, но не стала.
Не тот разговор.
— Когда Мирена поняла, что может успокаивать его огонь, было уже поздно, — продолжил Арден. — Дом заметил. Совет заметил. Союзные семьи заметили.
— И решили, что она опасна.
— Сначала — полезна.
— Даже хуже.
Он кивнул.
— Да.
Я откинулась на спинку кресла.
Все было именно так, как и предупреждала книга.
Сначала полезность.
Потом страх.
Потом контроль.
Так всегда и бывает, когда женщина становится слишком значимой в чужой системе.
Ее сначала поднимают. Потом пытаются встроить. Потом наказывают за то, что она не встраивается до конца.
— Ваш отец любил ее? — спросила я.
Арден опустил взгляд в стакан.
Потом сказал:
— Да.
Просто.
Без драматизма.
И от этого тяжелее.
— А она его?
Он посмотрел прямо.
— Думаю, да.
— Думаете?
— Я тогда был ребенком. Но даже дети умеют видеть, когда люди смотрят друг на друга так, будто вокруг них нет никого.
Эта фраза ударила тише, чем могла.
Но глубже.
Потому что после нее в комнате будто стало теснее.
Слишком много совпадений.
Слишком много отражений.
И слишком мало шансов, что все это кончится просто.
— Тогда почему… — начала я и осеклась.
— Почему ее не спасли? — закончил он за меня.
— Да.
Он медленно поставил стакан на стол.
Очень аккуратно.
Так, будто любое резкое движение могло сорвать с него остатки контроля.
— Потому что мой отец слишком долго пытался усидеть на двух вещах сразу. На ней и на доме. На любви и долге. На правде и удобной тишине.
Я прикрыла глаза.
Проклятье.
Даже это совпадало слишком точно.
— Совет потребовал отдалить ее, — сказал Арден. — Сначала мягко. Потом жестче. Потом начали искать способы лишить ее влияния.
— Отравить?
— Нет. Тогда это было бы слишком заметно. Они действовали умнее.
— Что сделали?
Он замолчал.
Надолго.
Я уже начинала чувствовать, как внутри поднимается злость, но потом он все-таки ответил:
— Ее обвинили в том, что она привязала к себе дракона дома не даром, а умышленно. В колдовстве. Во вмешательстве. В том, что из-за нее хозяин теряет ясность решений.
— Очень удобно.
— Да.
— И ваш отец это допустил?
На этот раз он вскинул глаза резко.
— Нет.
— Но?
— Но он опоздал.
Два слова.
И в них — вся мужская трагедия мира.
Любил. Понимал. Хотел защитить. Опоздал.
Я стиснула пальцы на подлокотнике кресла.
— Что с ней сделали?
Арден долго смотрел на меня.
Как будто решал, можно ли это произнести так, чтобы не навсегда.
Потом тихо сказал:
— Ее выслали из Арденхолла под охраной. Официально — ради безопасности дома. Неофициально — чтобы лишить отца возможности выбирать ее.
Я побледнела.
Сама почувствовала.
— И?
— До границы она не доехала.
В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивает один уголек в камине.
— Ее убили, — сказала я.
Не спросила.
Поняла.
Он кивнул.
Один раз.
И этого хватило.
У меня что-то холодное и злое медленно расправилось внутри.
Не страх.
Не жалость.
Ярость.
На дом.
На совет.
На тех мужчин, которые всегда делают вид, будто убивают не людей, а неудобные обстоятельства.
— Ваш отец знал? — спросила я.
— Нет. Не сразу.
— А когда узнал?
Арден отвел взгляд.
— Было поздно.
— Он их наказал?
— Некоторых.
— Некоторых?
Я не скрыла отвращения.
Он выдержал его спокойно.
Слишком спокойно.
— Дом не любит правду о своих преступлениях, Алина.
— Дом много чего не любит.
— Да.
— И вы все еще хотите, чтобы я ему верила?
Он наклонился чуть вперед.
— Нет.
Я замерла.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты верила дому.
— Тогда кому?
Он смотрел в упор.
И эта прямота в нем всегда убивала лучше лжи.
— Мне.
Я коротко рассмеялась.
Почти зло.
— После всего, что я сегодня прочла, это звучит почти оскорбительно.
— Знаю.
— Но все равно говорите.
— Да.
Я поднялась.
Не резко.
Просто не могла больше сидеть.
Прошла к окну, остановилась, обняла себя руками.
Снаружи чернели башни и дальние скалы. Где-то внизу догорали редкие огни.
— Вот что самое страшное, — сказала я тихо. — Вы рассказываете мне это, и я все равно не могу просто отвернуться.
Он встал тоже.
Шагнул ближе, но не вплотную.
Оставил мне воздух.
Спасибо и на этом.
— Потому что ты не она, — сказал он.
— А если дом решит, что это не имеет значения?
— Тогда дом ошибется.
— Вы так уверены?
— Да.
Я повернулась.
— Ваш отец тоже был уверен?
Это было жестоко.
Я знала.
Но это был правильный вопрос.
Самый правильный.
Он выдержал его, даже не моргнув.
Только в глазах стало темнее.
— Да, — ответил он.
— И?
— Я не он.
— Все мужчины так говорят, пока не становится поздно.
Он подошел на шаг ближе.
— Я знаю, чем кончается промедление.
— Вы уже промедлили.
— Да.
— И это должно меня успокоить?
— Нет.
— Правильно.
Я снова отвернулась к окну.
Сердце билось тяжело.
Не от его близости даже.
От того, что все складывалось в одну слишком ясную линию.
Он, дом, прошлое, книга, Мирена, ее кровь на странице и я — следующая в слишком похожем положении.
— В книге было написано, что они захотят владеть не мной, а доступом к вам, — сказала я.
— Это правда.
—
