— спросил он.
Голос был спокойным.
Слишком спокойным.
Стражник сглотнул.
— У служебной лестницы в западном крыле, милорд. На камне. С внутренней стороны арки.
— Кто видел?
— Двое караульных и старшая горничная.
— Убрать всех. Никого туда не пускать. Камень не трогать, пока я не приду.
— Да, милорд.
Стражник поклонился и исчез за дверью.
Я стояла, не двигаясь.
Арден тоже молчал.
И только когда шаги стражника окончательно стихли, он медленно повернулся ко мне.
— Ты остаешься здесь.
Я коротко рассмеялась.
Почти беззвучно.
— Даже не сомневалась.
— Алина.
— Что?
— Это не обсуждается.
— Как удобно.
— Сейчас — да.
Я скрестила руки на груди.
— Разумеется. На стене кровью пишут «кухарка», а вы опять решаете все за меня.
Он подошел ближе.
Быстро.
Слишком быстро.
И остановился почти вплотную.
— На стене кровью пишут не просто «кухарка», — сказал он тихо. — Тебя только что назвали угрозой крови дома.
— Я уже догадалась.
— Тогда перестань спорить ради спора.
— А вы перестаньте делать вид, будто контроль — это единственный язык, который вы знаете.
Что-то в его лице дрогнуло.
Но он не отвел взгляда.
— Сейчас — единственный, который удержит тебя живой.
— Очень романтично.
— Мне плевать.
— Нет, вот это как раз неправда.
Он сжал челюсть.
И я поняла, что попала.
Как всегда.
Туда, где у него кончается камень и начинается живое.
— Черт тебя возьми, Алина, — выдохнул он.
— Уже поздно.
— Да.
Пауза.
Короткая.
Тяжелая.
Потом он сказал уже тише:
— Именно поэтому я и не могу оставить тебя без охраны.
Я закрыла глаза на секунду.
Не потому что хотела уступить.
Просто устала.
От страха.
От ярости.
От того, как быстро нас обоих снова отбросило от поцелуев и правды к крови на стенах и приказам.
— Хорошо, — сказала я.
Он замер.
— Что?
— Я сказала: хорошо. Идите смотреть свою метку. Но у меня есть условие.
— Какое?
Я открыла глаза.
— Потом вы рассказываете мне все, что узнаете. Без «не сейчас». Без «позже». Без попытки меня пожалеть.
Он смотрел долго.
Потом медленно кивнул.
— Хорошо.
— Еще одно.
— Алина.
— Нет, правда. Это последнее.
— Говори.
— Я не хочу сидеть в комнате как сундук с редкой посудой. Если вы меня запираете, пусть хотя бы у двери будет кто-то, кто умеет отвечать на вопросы, а не просто держать меч.
На этот раз он почти усмехнулся.
Мрачно.
Устало.
— Томас.
— Не лучший стратегический выбор.
— Зато разговорчивый.
— Вот это уже похоже на заботу.
Он посмотрел так, что у меня снова дрогнуло под ребрами.
— Я и не скрываю.
И ушел прежде, чем я успела ответить что-нибудь глупое.
Через десять минут у моей двери действительно поставили Томаса.
Он выглядел одновременно гордым и несчастным.
— Поздравляю, — сказала я, садясь у окна. — Ты теперь мой личный тюремщик.
— Я предпочитаю «сопровождение».
— Это у вас в замке все любят красивые слова для дурных вещей?
— Почти все.
— А ты?
— Я люблю еду.
— Самый честный человек в Арденхолле.
Он просиял было, но тут же снова посерьезнел.
— Алина…
— Что?
— Это плохо.
— Снова спасибо. Очень помогает.
— Нет, я серьезно. Этот знак… его не ставят просто чтобы напугать.
Я резко подняла голову.
— Откуда знаешь?
Томас замялся.
Потом подошел ближе и понизил голос:
— Мне нельзя болтать.
— Ты уже здесь, поздно.
— Я слышал от старых слуг. Когда-то так помечали тех, кого хотели вынести из дома чужими руками, но с внутренним разрешением.
У меня похолодели пальцы.
— Проще.
— По сути — да.
— Прекрасно.
— Я же говорил, плохо.
Я встала и прошлась по комнате.
Села.
Снова встала.
Окно, дверь, стол, камин.
Слишком мало пространства для мыслей, которые в голове уже давно не помещались.
— А Мирену так же пометили? — спросила я неожиданно даже для себя.
Томас побледнел.
— Кто?
Я посмотрела прямо.
— Не прикидывайся. Ты знаешь имя.
Он отвел взгляд.
— Я слышал.
— Так?
— Не знаю. Правда.
— Но что-то слышал.
Он молчал так долго, что ответ стал очевиден и без слов.
Проклятье.
Ждать пришлось больше часа.
И это был один из самых мерзких часов в моей жизни.
Не потому что происходило что-то видимое.
Наоборот.
Ничего.
Именно это и убивало.
Когда ты знаешь, что где-то в замке кровь на стене объявила тебя угрозой, а сама сидишь в комнате, пьешь остывший чай и не можешь ничего сделать, кроме как прислушиваться к шагам за дверью.
Я ненавижу беспомощность.
Она всегда пахнет хуже страха.
К тому моменту, когда Арден вернулся, я уже готова была либо швырнуть в него первым попавшимся предметом, либо вцепиться в рубашку и вытрясти правду руками.
Судя по выражению его лица, он прекрасно это понял, как только вошел.
— Томас, выйди, — сказал он.
Мальчишка исчез мгновенно.
Дверь закрылась.
Мы остались одни.
Я не дала ему даже шагнуть дальше.
— Ну?
Он снял перчатки.
Медленно.
Слишком медленно.
Как всегда, когда собирался сказать что-то неприятное.
— Метка настоящая.
— Я уже поняла.
— Ее поставили не для слуг. Для тех, кто знает знак.
— То есть для своих.
— Да.
— Кто именно?
— Пока не знаю.
Я коротко, зло рассмеялась.
— Удивительно. Вы же хозяин замка.
— И именно поэтому мне лгут лучше остальных.
Я осеклась.
Потому что это было сказано без гордости.
Без позы.
Просто как факт.
Одинокий, неприятный, тяжелый факт.
— Что еще? — спросила я уже тише.
Он подошел к столу, положил перчатки и посмотрел прямо.
— Приписка была сделана позже самой метки.
— В смысле?
— Знак внутреннего суда — старый. А слово «кухарка» нанесено поверх более ранней надписи.
У меня внутри что-то сжалось.
— Что было раньше?
Арден молчал секунду.
Потом сказал:
— Имя.
— Чье?
Он не отвел взгляда.
— Мирена.
Я села.
Сразу.
Потому что колени вдруг перестали быть надежными.
— Черт.
— Да.
— То есть кто-то не просто вспомнил старую историю.
— Кто-то хочет, чтобы мы оба ее вспомнили.
— Мы?
— Да.
— И у него получилось.
Он ничего не ответил.
Потому что ответ и так был ясен.
