пытается улыбнуться, и мое сердце в очередной раз делает какой-то нелепый кульбит.
— Привет, жемчужинка, — я ставлю сумку на пол и подхожу к кровати. — Смотри, что привез.
Гуля тут же подскакивает. Я начинаю выгружать «добычу».
— Ой, Миш, ты и фломастеры нашел? — Гуля берет пачку, показывает Вике. — Порисуем?
Вика переводит взгляд на яркую коробку, потом на меня. Протягивает ручонку, берет бутылочку воды, которую я приоткрыл. Пьет жадно, мелкими глотками.
— Насы они, — тихо говорит слабым надтреснутым голосочком— Я полисую потом, вадно? Я немнозко устава…
Она откидывается на подушку и закрывает глаза. Температуру сбили, но слабость еще наваливается на неё свинцовым грузом. Я глажу её по влажным волосикам.
— Спи, маленькая. Отдыхай. Мы никуда не уйдем.
Гуля кивает мне, мол, иди, я справлюсь. Она провожает меня до дверей палаты. На лице слабая, вымученная улыбка, но в глубине зрачков я всё еще вижу ту панику, которая накрыла её утром.
— Всё будет нормально, Гуль, — притягиваю её к себе, целую в макушку, вдыхая тот самый цветочный аромат. — Врач сказал — пять дней, и домой. Потерпи немножко. Я завтра с утра приеду.
— Хорошо, Миш. Езжай, отдохни… Тебе скоро на смены выходить, а тут вот… свалилась наша девочка, но все будет хорошо, да.
Я выхожу на парковку. Воздух стал свежее, пахнет дождем. Сажусь в машину, завожу мотор и выезжаю за ворота больницы. В голове прокручиваю план на завтра: больница, потом заскочить в управление, посмотреть смены и поговорить с начальством. Потом надо с Пашкой уивдеться, а сейчас надо позвонить Лехе. Пусть придет и тоже опсомтрит что и как, в соседнем корпусе работает же. И тем более он говорил что у него тут знакомый врач есть…
Я еду по центральной улице, перестраиваюсь в левый ряд. Достаю телефон, сейчас и поговорю с Лехой…
Взгляд привычно цепляется за зеркало заднего вида.
Через две машины от меня идет синий седан. Тот самый. Слишком приметный оттенок, слишком глухая тонировка. Я специально сбрасываю скорость, перестраиваюсь в правый ряд без поворотника.
Седан делает то же самое. Плавно, технично, держа дистанцию в две машины.
Внутри всё мгновенно подбирается. Значит, не гости к соседям. И не новая тачка соседа. Это «хвост». Причем «хвост» профессиональный — они не прижимаются, не мигают фарами, просто висят сзади, как приклеенные.
— Ну привет, — бормочу я, крепче сжимая руль. — Значит, решили поиграть?
Я резко сворачиваю в узкий переулок, зная, что там тупик и возможность для разворота. Седан ныряет следом. Теперь сомнений нет. Им нужен я. Или они хотят проверить, куда я поеду дальше.
Я проверяю, заряжен ли телефон, и набираю номер Пашки на громкой связи, не отрывая глаз от зеркала.
— Паш, спишь? Проснись и пой. У меня гости на хвосте.
Глава 44. Гуля
В больничных стенах ночь тянется бесконечно.
Тихие, вкрадчивые шаги где-то в конце коридора, мерное, чуть прерывистое сопение Вики — казалось бы, всё спокойно. Температура наконец отступила, оставив после себя лишь легкую испарину на лбу ребенка. Моя девочка спит глубоко и безмятежно, разметав золотистые волосы по подушке, её маленькая ручка до сих пор сжимает лапу верного Потапыча.
Я замираю на полуслове в собственных мыслях, и это беззвучное эхо резонирует в голове: «Моя девочка... Дочка».
Это осознание бьет под дых сильнее любой панической атаки, выбивая из легких остатки воздуха. Я ведь не рожала её. Не проходила через круги ада в родовых палатах, не носила девять месяцев под сердцем, прислушиваясь к каждому толчку. Мы знакомы-то всего ничего — несколько безумных, перевернутых с ног на голову дней. Но сейчас, глядя на её бледное, почти прозрачное личико в синеватом, мертвенном свете луны, я чувствую такую первобытную, яростную, почти животную потребность защитить её, какую может чувствовать только мать, чей детеныш оказался на краю пропасти.
Она — моя. По какому-то неписаному закону, по духу, по высшей, болезненной справедливости, которая решила соединить наши изломанные судьбы в этой точке. И от этого понимания по коже пробегают колючие мурашки. Я ошарашена тем, как быстро эта маленькая, хрупкая жемчужинка проросла в моей израненной душе, мгновенно заполнив все те пустоты и бездонные дыры, которые я годами пыталась прикрыть напускным равнодушием.
Но это внезапное тепло тут же вытесняется ледяной, парализующей тревогой.
Я не могу найти себе места в этом стерильном четырехугольнике палаты. Метаюсь от стены к стене, как запертый в тесной клетке зверь, чувствующий запах дыма. Сяду на край жесткого стула, поправлю одеяло, коснусь губами прохладного лба дочки, пройдусь до окна и обратно. Внутри всё дрожит, скручивается в тугой, пульсирующий узел. Тревога больше не просто стучится в сердце — она впивается в него когтями, грызет изнутри, отравляя каждый вдох.
Смотрю на телефон. Экран мигает в темноте, безжалостно констатируя: три часа ночи. Самое глухое, «дьявольское» время. Слишком поздно, чтобы звонить Мише. Я знаю, через что он прошел за эти сутки, знаю, что ему нужно урвать хотя бы пару часов сна перед следующей сменой, перед новыми битвами...
Но какое-то шестое чувство, обострившееся до предела, кричит прямо в ухо: «Что-то происходит! Воздух изменился!».
Я кожей, каждым нервным окончанием чувствую, что Миша сейчас не спит. Что где-то там, в вязкой темноте городских улиц, натянулась невидимая стальная нить, связывающая нас, и она вибрирует от такого напряжения, что вот-вот лопнет, хлестнув по живому.
Пытаюсь заставить себя лечь, провалиться в забытье, но стоит закрыть глаза — и передо мной встает та женщина в сером костюме. Её лицо — безупречная, застывшая фарфоровая маска, за которой скрывается нечто глубокое и темное.
Зачем они на самом деле приходили? Почему смотрели на Вику не как на больного ребенка, а как на ценный, редкий товар на витрине?
Ночь проходит в тягучем полубреду. Ближе к пяти часам, когда небо за окном начинает медленно сереть, приобретая пепельный, неуютный оттенок предрассветного часа, я решаю выйти в коридор за водой. Пить хочется нестерпимо, в горле пересохло от невысказанного страха, а во рту — привкус горечи.
Осторожно приоткрываю тяжелую дверь палаты, затаив дыхание и стараясь не издать ни единого скрипа... и каменею на пороге.
Прямо возле нашей двери, буквально в полушаге, стоит человек.
Он не похож на медбрата или дежурного врача. На нем темный, идеально сидящий дорогой костюм, ослепительно белая рубашка. Он стоит пугающе ровно, сложив руки перед собой в замок. Лицо застывшее, словно высеченное из камня, взгляд устремлен в пространство, но я кожей чувствую, как он
