себе обещания!
Конечно, мы все усмехаемся при одном только упоминании новогодних обещаний. Мы притворяемся, что это всего лишь детские игры, что мы давным-давно перестали отноститься к ним серьезно, словно они способны нам чем-то помочь. Но все мы такие обманщики, такие несчастные, жалкие трусы, так боимся показаться наивными, поэтому я отказываюсь верить в эту улыбку и притворство. Человек, который насмехается над новогодними обещаниями, напоминает женщину, которая утверждает, что не заглядывает под кровать по ночам. Этот человек врет, и мы бы увидели, если бы мы могли насквозь просветить его череп, что новогодние обещания горят в его мозгу так же ярко, как лампочки на Трафальгарской площади. Я совершенно убежден в том, что девятнадцать из каждых двадцати людей в новогоднее утро просыпается с оживлением, с ощущением веселой и энергичной бодрости, которую могут принести только новогодние обещания. И девятнадцать из двадцати также преисполняются высшей добродетели, забывая о том, что она заключается не в самих обещаниях, а в их выполнении.
И в этот момент, пока решимость выполнить обещания все еще максимально сильна, хочу настоять на одной банальности, возможно, это совершенно очевидно, но можно упустить: человек не может одновременно идти вперед и стоять на месте. Моралисты часто осуждают склонность жить будущим, а я столь же решительно хочу осудить склонность жить прошлым. Потому что вокруг себя я вижу людей, которые тщательно привязывают себя прочной веревкой к столбу у подножья холма, после чего пытаются забраться на этот холм. Если и есть одно самое важное обещание себе, то это обещание расстаться с прошлым. Если жизнь не представляет собой постоянное отрицание прошлого, она ничего не стоит. Это суждение может показаться вам трудным и жестоким, но, в конце концов, вы знаете, что некоторые аспекты здравого смысла трудны и жестоки. И всегда можно найти в простых здравомыслящих людях (о это редкое и избранное племя!) удивительное сочетание безжалостности и более мягких черт. Разве вы не замечали? Прошлое абсолютно недостижимо. Мы ничего не можем с ним сделать. И преувеличенное внимание к нему все равно что преувеличенное внимание к гробницам – проявление варварства. Кроме того, прошлое, как правило, враг веселости, а веселость – драгоценнейшее приобретение.
Лично у меня горе вызывает враждебность, а сожаление – еще больше неприязни, потому что эти состояния подпитывают прошлое, а не настоящее. Сожаление (это не то же самое, что раскаяние) не служит никакой цели, во всяком случае, мне так и не удалось обнаружить хоть одну. Что сделано, то сделано, и все тут. Как однажды незабываемо сказал один великий прелат: «Вещи таковы, каковы они есть, и их последствия будут таковыми, каковыми будут. Зачем же пытаться обмануть себя и убедить в том, что сожаление о грехах – полезное и похвальное занятие?» Гораздо проще забыть. На самом деле люди часто «потакают» своим сожалениям, испытывают от него некое извращенное духовное удовольствие. Горе, конечно, это другое дело, к нему нужно относиться более деликатно. Однако, когда я вижу человека, посвятившего все существование оплакиванию потери любимого, а мир при этом молчаливо аплодирует, мне не кажется это правильным. На мой взгляд, этот мужчина или эта женщина не чтит, а напротив, бесчестит память усопшего. Общество при этом страдает, сам человек страдает, и не достигается ни земного, ни небесного блага. Горе относится к прошлому, оно портит настоящее, это форма потворства своим слабостям, и ее нужно пытаться обуздать строже, чем обычно пытаются. Человеческое сердце настолько велико, что память об утрате не должна владеть им безраздельно.
Однако случаи сожаления и горя относительно редки. Гораздо чаще встречается ложная привязанность к прошлому, знакомая и свойственная столь многим из нас. Я не говорю о главных принципах, которые вряд ли доставят нам неудобство, изменившись. Речь идет о второстепенных, но важных вещах. Мы не поступим так-то и так-то только потому, что раньше подобным образом не поступали. Можно подумать, это веская причина! Или: мы всегда поступали так-то и так-то, а это значит, что мы и дальше должны так поступать. И это, по-вашему, логично?! Эту склонность к иррациональному консерватизму можно обнаружить даже у самых продвинутых радикалов, и проявится она в самых мелочах. Помню одного мужчину, жене которого не нравился фасон его шляпы (не то чтобы я считал такой важный вопрос, как фасон шляпы, мелочью!). «Моя дорогая, – противился он, – я всегда носил такой фасон. Может, он мне и не идет, но сейчас уже решительно невозможно его поменять». Однако жена отвезла его на омнибусе в шляпный магазин, купила ему другую шляпу, водрузила ему на голову, подарила старую продавцу и вывела мужа наружу. «Вот так! – сказала она. – Теперь ты видишь, как это невозможно». Это, как вы понимаете, притча. Не буду оскорблять ваш интеллект ее расшифровкой.
Способность, которая нам больше всего нужна, когда мы находимся в настроении принимать решения, это способность иметь воображение, взглянуть на свою жизнь так, словно мы никогда не смотрели на нее раньше – свежим взглядом. Представьте, что вы родились зрелым, опытным человеком и что вчера был первый день вашей жизни. В таком случае сегодняшний день вы будете воспринимать как эксперимент: будете задумываться перед каждым действием, и завтрашний день вы, возможно, распланируете так, чтобы продемонстрировать здоровое неуважение ко вчерашнему дню. Вы точно не скажете себе: «Я так уже делал, поэтому я должен и дальше так поступать». Прошлое не что иное, как просто эксперимент. Если вы по-настоящему это поймете, ваши новые решения и обещания приобретут большую ценность и весомость. У меня есть смутное подозрение, что самым ценным новым обещанием для большинства из нас станет нарушить около пятидесяти процентов всех обетов, которые вы когда-либо давали. «Не привыкайте сковывать свою изменчивость клятвами… Примите это как предупреждение, оно очень важно». (Мудрость принадлежит Сэмюэлю Джонсону, я лишь подчеркнул ее.)
IV. Время приняться за жизнь
На днях одна известная английская писательница спросила меня, сколько ей, по моему мнению, на самом деле лет. «Что ж, – сказал я себе, – раз она спросила, она получит ответ столь же правдивый, сколь и ее романы». Поэтому я дерзко сказал: «Тридцать восемь». Мне показалось, что, если я и ошибаюсь, то в сторону «в самом деле», и внутренне я сжался от ужаса. Но она триумфально расхохоталась. «Мне сорок три». И эта ситуация так бы и завершилась к полному моему удовлетворению, если бы она не спросила вслед: «А теперь скажите, сколько вам лет». Типично для женщины. Женщины думают, что мужчины не столь тщеславны
