со своего стула за прилавком, скрипящего, как старая машина, переключающая передачу, и подходил к покупателю, широко разведя руки, как это делает Иисус на тех священных картинах, чтобы показать принятие и сострадание. Он выглядел забавно, когда шел, потому что у него было смешное лицо — улыбающееся, но с грустными глазами, как у собаки без хозяина. И с каждым шагом он издавал звук, один из тех стонов, которые издают старики, полные боли, когда они двигаются.
В целом, он наполнил меня грустью: смесью меланхолии, ностальгии и жалости.
Когда мы входили в его магазин, старый Бося выходил из своих джунглей и, не видя, кто вошел, отправлялся, как обычно, с видом святого, но как только его взгляд падал на наши лица с сомнительной репутацией, выражение его лица мгновенно менялось. Сначала улыбка исчезала, сменяясь усталой гримасой, как будто ему было трудно дышать, затем все его тело скручивалось, ноги немного подгибались, и он начинал размахивать руками, как будто отказываясь от чего-то, что мы ему предлагали. Он поворачивался к нам спиной и возвращался к стойке, говоря дрожащим голосом и с легким оттенком иронии, с русским акцентом, испорченным еврейским диалектом Одессы:
«Шоб я так жил, надеялся прийти морочить яйцу…»
Что означало: «Что за жизнь мне предстоит прожить!» — еврейское выражение, которое они всюду используют — «Ты снова пришел приставать ко мне…»
Это был его способ приветствовать нас, потому что на самом деле он очень любил всех нас.
Он тоже наслаждался тем, что не позволил нам себя обмануть. Мы всегда пытались, но Бося, с его мудростью и еврейской хитростью, в которых в его случае было что-то скромное и житейски мудрое, заманивал нас в свою ловушку, и иногда мы осознавали это только позже, после того, как выходили из магазина. Он был гением интеллектуальных игр, настоящим гением.
Поскольку он всегда жаловался, что он слепой и глухой, мы обычно провоцировали его, спрашивая, который час, надеясь, что он посмотрит на часы, которые носил на запястье. Но он, не моргнув глазом, отвечал:
«Как я могу узнать, который час, если я счастливый человек? Счастливые люди не считают время, потому что в их жизни каждое мгновение проходит с удовольствием».
Затем мы спрашивали его, почему он носит часы, если он никогда не смотрит на них, и если его не волнует течение времени.
Он делал удивленное выражение лица и смотрел на свои часы, как будто видел их впервые, а затем отвечал смиренным тоном:
«… О, это не часы… Они старше меня; я даже не знаю, работают ли они…»
Он прикладывал трубку к уху, держал ее там мгновение, а затем добавлял:
«… Ну, я что-то слышу, но не знаю, тиканье ли это стрелок или стук моего старого сердца, бьющегося в такт…»
Женой Бося была милая пожилая еврейка по имени Элина. Она была очень интеллигентной женщиной, которая много лет работала школьной учительницей и учила моего отца и его братьев. Все они отзывались о ней с любовью и даже много лет спустя все еще уважали ее авторитет. В первый раз, когда мой отец убил полицейского — фактически он убил двоих, — она надрала ему уши, и он опустился на колени у ее ног, чтобы попросить у нее прощения.
У Босы была дочь, самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Ее звали Фая, и она тоже была школьной учительницей. Она преподавала иностранные языки, английский и французский. Но она выросла с мыслью, что она больна, потому что Бося и Элина запрещали ей делать все то, что делают нормальные дети. Она была незамужней и все еще жила со своими родителями; она была спокойным и очень жизнерадостным человеком. У нее была великолепная фигура: бедра и изгибы, которые, казалось, были нарисованы карандашом, настолько совершенными они были, потрясающий рот, маленький, со слегка приоткрытыми и четко очерченными губами, большие черные глаза и волнистые волосы, которые ниспадали до ягодиц. Но самым впечатляющим было то, как она двигалась. Она казалась кошкой; каждый жест она делала с присущей ей грацией.
Я был одержим ею, и всякий раз, когда я видел ее в магазине, я пытался найти какой-нибудь предлог, чтобы постоять рядом с ней. Я бы пошел и поговорил с ней о растениях или о чем-нибудь еще, просто чтобы почувствовать ее близость к моей коже.
Она улыбалась мне; она была счастлива поговорить со мной и понимала, что она мне нравится. Только позже, в шестнадцать лет, я набрался смелости по-настоящему сблизиться с ней, заговорив о литературе. Мы начали встречаться и обмениваться книгами, и вскоре у нас сложились отношения, которые вежливые люди обычно называют «интимными», но которые в моем районе описывались совершенно другой фразой: «пачкать постельное белье вместе».
Но это уже другая история, которая заслуживает отдельного рассказа, и не здесь.
История, которую следует рассказать здесь, — это история из жизни старого Босы.
В молодости старый Бося был бандером — термин, используемый в начале века для обозначения члена еврейской организованной преступности. Слово происходит от banda, что по-русски означает «банда».
В 1920-1930-х годах в Одессе еврейские банды были одними из самых сильных и организованных: они заправляли всеми контрабандными операциями и делами порта. Их членов объединяли сильные религиозные чувства и кодекс чести, своего рода внутренний свод правил, называемый koska, термин, который на старом еврейском диалекте Одессы означает «слово», «закон» или «правило». Короче говоря, нарушение коски было хорошим способом совершить самоубийство.
В середине 1930-х годов советское правительство начало систематическую борьбу с преступностью по всей территории страны, и оно направило в Одессу, которая считалась одним из городов, наиболее пострадавших от рэкета и организованной преступности, специальные отряды, которые разработали тактику ведения боя под названием подстава, что означает «сделано специально». С помощью лазутчиков они провоцировали внутренние конфликты внутри самих банд.
Донни Браско, знаменитый киногангстер, которого сыграл Джонни Депп, конечно, не мог себе представить, что его советские предшественники использовали работу агентов под прикрытием не для получения информации, а для создания искусственными средствами ситуаций, когда преступники вступали в войну друг с другом и убивали друг друга в промышленных масштабах. Нет, Донни Браско никогда бы не мечтал об этом.
Таким образом были ликвидированы многие банды и преступные сообщества в Одессе. Выжить удалось только еврейской общине, потому что в полиции не было евреев, и никто другой не знал еврейскую культуру, язык и традиции достаточно хорошо, чтобы сойти за одного из них.
Позже, когда власть полиции в Одессе возросла и
