свет тому,
кто не назван.
Я перечитал несколько раз, но лишь понял, что надо укрыть книгу от желающих ее прочитать. Что за слуги, и что им необходимо, осталось для меня загадкой и по сей день.
Я простился с умершим стариком и вышел, забрав, как он и завещал, с собой его вещи.
Планам Песона не удалось сбыться. Из-за ненастья я был вынужден отдать приказ похоронить несчастного в море, улучив редкую минуту затишья. Словно в издевку над нашими планами море поливало корабль бесконечным ливнем, сопровождало буйным шквалистым ветром, который отнес нас к берегам Никомедии. Мы добрались до порта Византиона ночью на тринадцатые сутки вместо обычных четырех-пяти дней плавания. К счастью, мы смогли сохранить большую часть груза, и корабль требовал лишь минимального ремонта.”
Адхартах сделал паузу в чтении и пояснил.
– Дальше небольшой фрагмент текста поврежден, и как я не бился, мне не удалось его разобрать. Подожди, я понимаю, что у тебя есть вопросы. Но позволь мне прочесть до конца, а потом обсудим, – остановил монах рыцаря, который приготовился засыпать его вопросами.
Монах вдруг уставился куда-то в сторону, принюхался.
– Единственно, если тебя не затруднит, достань-ка нам вино, которое прячет твой келарь за свечами в шкафу. Не знаю, как тебе, а мне точно не помешает горло промочить, – он заговорщически подмигнул тамплиеру.
Амори удивленно посмотрел на Адхартаха, но послушался и вернулся, разглядывая бутылку. Адхартах запрокинул голову и, громко булькая, перелил в себя добрую часть содержимого и передал вино обратно.
Амори кивнул с видом, что, мол, другого выбора у него нет, допил до конца.
– Есть еще секреты в этом месте, о которых ты осведомлен лучше меня?
– Там видно будет, – туманно ответил гость, нашел в свитке место, на котором он остановился и принялся читать дальше.
Приведи тех, кого любишь на жертвенную гору
“ … Весь день я бежал, не разбирая дороги. Ветер подвывал, подхватывал меня, сбивал мое дыхание сильными порывами и с каждым мгновением становился только сильнее, примешивая к резким порывам гроздья мелких камней, листьев и веток и с особой яростью швыряя их мне в лицо. Скользкая, вспученная от корней земля мешала двигаться, цепляясь и притягивая к себе. Огромные деревья, словно катапульты, пригибались к земле, скрипя и стеная, швыряли широкие сучья вслед одинокому человеку, нарушившему границы их владений. Я несколько раз сильно падал. Каждый раз поднимался все с бóльшим трудом, оглядывался с опаской назад и, пошатываясь, заставлял себя двигаться вперед.
Вдруг небо озарилось длинным всполохом. Тьма отступила и осветила не только меня, сражающегося со стихией, но и несколько тусклых человеческих фигур на небольшом удалении. Окружавшая сизая дымка делала их тела нелепо вытянутыми и расплывчатыми, будто они качались на ветру, прислушиваясь к звукам ночи.
Раздался оглушительный гром, эхом которому вторил торжествующий крик преследователей. Они увидели меня – свою жертву. Почувствовав, что я совсем рядом, фигуры изогнулись в ликующем прыжке и бросились за мной, предвкушая скорое окончание погони.
Они успели заметить, как я, взглянув с мольбой на угрюмые нависшие тучи, вскинул одну руку, прося небеса о помощи, – другую вместе с книгой прижал крепко к груди – перед тем, как исчезнуть из их виду до следующей зарницы.
“Эта книга может разрушить все вокруг, если я не спасусь”, – говорил я себе, убеждая делать каждый следующий шаг. – “Многие считают, что мир несправедлив, полон страданий и должен быть уничтожен, чтобы быстрее наступило царствие Божие. Но я вижу в этом мире и многое другое, что заставляет меня бороться за его право на существование: смеющиеся глаза моей жены, запах и вкус теплого хлеба из детства, маленькие прохладные руки дочери и ее шепот, успокаивающий мою разболевшуюся голову, и, конечно, радость моих родителей, когда я навещаю их после долгой разлуки”.
Я бежал и, словно наяву, вспоминал, как в ожидании сына, вечерами выходили мои старики из своего домика, садились перед калиткой и, неспешно перекидываясь фразами, наблюдали, как протекла жизнь у соседей, как играли чужие дети в пыли. Наконец, солнце пряталось за домами, прощальным багрянцем раскрашивало крыши, отставшим лучем ласкало верхушки деревьев и окончательно уступало небо луне. Наступала пора и моим старикам возвращаться в дом.
Прошли те времена, когда молодой и сильный отец кружил мать по комнате, а я бегал вокруг них, радовался и не знал, как бы мне вклиниться и попасть в ритм, схватить их и покрепче обнять, чтобы никогда-никогда не отпускать, ведь в этом тройном объятии было для меня сосредоточие детского счастья.
Да, безвозвратно прошли те времена. Теперь уже она, согбенная, седая, помогала мужу подняться, придерживала за плечи, чтобы он укрепился, почувствовал уверенность в ногах. Когда он благодарно кивал и улыбался смущенно щербатым ртом, медленно брели они, поддерживая друг друг, в дом.
Но какова же была их радость, когда долгое ожидание заканчивалось встречей. Увидев моих родителей, дочка вырывалась из наших с женой рук и бежала сломя голову, крича им на всю улицу. Мать тут же непременно начинала причитать и кричать ей навстречу, чтобы побереглась, а то, не дай Бог, ушибется. Отец молча смотрел на быструю внучку, но глаза его просто полыхали радостью и гордостью. А она, наконец, подбежав и визжа от хохота, как таран вклинивались, зарывшись между сидевших рядышком моих родителей, и лишь ноги ее торчали снаружи, а ручонками она гладила, щекотала, тискала и обнимала стариков. Затем она выныривала из объятий, смотрела серьезно в их лица, и все трое начинали неистово смеяться. Подходили мы с женой, и после приветствий все мы улыбались и быки счастливы видеть друг друга.
Скажите, как могу я позволить этому миру погибнуть? Да, это правда, что мир жесток, но ведь он еще и прекрасен, и кроме ненависти в нем есть любовь и сострадание, и главное, в нем есть готовность отдать свою жизнь ради других.
Теперь моя семья мертва. Для меня исчезли смех, веселье, радость, но когда мы теряем любимых, мы не вправе требовать конца света для других, а наоборот обязаны бороться за право испытать подобное счастье другими, даже теми, чья жизнь начнется спустя многие годы и столетия. Ведь сдаться из-за утраты – это предать свою любовь к тем, кого мы потеряли. Если бы на кону стояла лишь моя жизнь, я бы уже упал на колени, и тяжело дыша, дожидался бы преследователей, чтобы принять смерть.
“Вот и бремя Песона – не принадлежать себе самому – стало моим”, – промелькнуло в голове. –
