class="p1">О, где ты, отец мой? Столп уверенности и силы моей души.
О, где ты, мать моя? Забота и тревога о ближних моей души.
О, где ты, жена моя? Любовь и надежда моей души.
О, дочь моя, где ты? Души моей радость и гордость.
Забрали вас у меня, и потеряла душа моя свет.
Только злость, страх и ненависть отныне питают в ней древнюю жажду мести. Кровь за кровь, глаз за глаз. Все, что узнал я о слове Христе – все стерли, забрали, испепелили.
Четверо существ, не знавших до убийства никого из моей семьи. Такая работа, за это нам платят, наверняка, говорили они в оправдание себе. Не мы такие – время такое. Холодное, мстительное племя человекоподобных тварей, спокойно переступающих через тела чужих детей.
Нет, не было и не будет истинного разделения на греков, римлян, германцев, иудеев: во всех племенах есть люди, готовые из сострадания отдавать последние крохи ради других, и есть нелюди, готовые отбирать эти крохи ради собственного процветания. Что движет последними? Как, почему они превращаются из мило лепечущих розовощеких карапузов, преданно держащихся маленькими ладошками за руку матери, в подонков, лишающих – из-за прихоти или денег – жизни других и отрешенно пирующих на костях несчастных?
Однако маленькая оплошность выдала присутствие чужих в доме родителей. Они заперли калитку. Когда моряк в плавании – калитку не запирают. Никогда. Закрыть вход во двор – привлечь неудачу, это знает каждая семья в портовом поселении, где почти в каждом доме кто-то ходит в море.
Другая странность, которая сразу насторожила меня, это темнота в доме. Не пробивался свет сквозь щели деревянных ставней на окнах от масляной лампы, словно и не ждали меня. Хотя время приближалось к полуночи, но жена всегда убаюкивала дочь при тусклом свете, а потом долго смотрела на мерцающее пламя, задумавшись о нашей жизни, размышляя о завтрашних заботах и тайно надеясь, что именно в этот поздний вечер я вернусь к ним.
Я решил сделать круг и поднялся на холм у задней стороны дома, чтобы осмотреть двор с высоты.
Ничего странного я не заметил: аккуратно расставленные мотыги и лопаты для садовых работ, а чуть ближе к розам – детские игрушки, смастеренные отцом для внучки. Все было спокойно, но саднящее чувство не отпускало меня. Я решил понаблюдать.
Вдруг еле слышно скрипнула дверь, и темная фигура тихо засеменила к ближайшим кустам справить нужду. Я до крови впился ногтями в ладони, чтобы умертвить звук горя, потому что узнал одного из людей с пристани, бессильно угрожавших покойному Песону. Значит, чутье мое не подвело, и враги добрались до моей семьи. Я проклял в тот момент и свою судьбу, и старика-христианина, передавшего мне свой рок.
До тех пор я не знал, что бывает безмолвный плач – болезненный, сиплый, жгущий и выкручивающий все части тела, когда ни звука не вырывается из груди, но внутренние стенания и крики громче яростного шквала. Я раздирал ноги, руки, тело в кровь, как змея извиваясь на каменистом уступе холма. Я посыпал свою голову пылью, ел грязь и нещадно рвал волосы на головы. Я перестал быть человеком. Бесноватый зверь – вот имя мое.
Вдруг среди безумия и боли, словно холодная игла, пронзила меня неуловимая, неосязаемая мысль, затем еще раз, и снова. Наконец, она полностью заполнила мое сознание. Я замер и понял: проклятая книга забрала мою семью, чтобы отныне я защищал только ее. Возможно, поэтому ненастье бросало нас по волнам, унося меня прочь от порта назначения. Прийди мы с командой вовремя в Византион, я бы и не задумался о подстерегающей меня опасности, немедленно отправился к родителям и погиб бы, отдав врагу то, что они жаждали получить.
Но я не мог скрыться до того, как закончу свои дела здесь.
Когда родители поженились, отец посадил орех у ограды дома, который за сорок лет превратился в раскидистого великана, кроной своей закрывавший половину двора. В детстве я часто лазил по нему, прятался в его ветвях от жаркого солнца в полуденный зной; часть его могучих ветвей свисали наружу, что давало мне неплохой шанс незаметно добраться по нему до крыши дома.
Низко пригибаясь к земле и старательно избегая мест, видимых сквозь ставни окон, я добежал до каменной ограды. Чтобы преуспеть – месть должна быть холодной. Я дал себе время перевести дух и, облокотившись о стену, как в детстве, когда тайком ночью выбирался из дома, завороженно посмотрел на раскинувшееся темное море вдали, украшенное узким ковром серебряного света луны. С трудом оторвавшись от его безмятежности, я понаблюдал за гаснущими огоньками в домах города у подножия холма и прислушивался к убаюкивающим звукам ночи: ленивому лаю собак, редкому ржанию лошадей и треску цикад со сверчками. Я медленно вдыхал настоянный цветами, смолой кипарисов и морской водой воздух. Жизнь обволакивала своим плавным течением, теплым летним ветром ласкала тело и постепенно успокаивала душу. Дыхание мое замедлилось, и голова прояснилась.
“Пора”, – прошептал я себе и, прихватив с собой веревку и нож, подтянулся на ветке и быстрой лаской юркнул на другую сторону дерева, где растянулся на ветке у крыши над входом. Прислушался. Тишина. Если бы я не видел человека, выходившего во двор, можно было решить, что дом совершенно пуст.
Я размотал веревку, перекинул один ее конец через верхнюю ветку и сделал широкую петлю. Теперь мне оставалось только ждать, когда кто-то из убийц выйдет из дома.
Скоро я начал сомневаться в своем плане: тяжело было сохранять неподвижность на ветке.
Тело начало неметь, и, чтобы сохранить гибкость, я перелез на крышу. Перебросив свое тело через ветку над входом, я с вытянутой веревкой в руках приготовился к атаке. Сам того не осознавая, я помог себе. Внутри дома послышались быстрые шаги, которые затихли у двери. Видимо, убийцы, услышав шорохи, решили, что приближается их жертва, и заняли выжидательную позицию у входа. Время растянулось, словно вечность, пока наконец не раздался приглушенный голос, предположивший, что шумела белка.
Снова наступила тишина.
Затем послышались удаляющиеся вглубь дома шаги одного из бандитов, а дверь тем временем немного приотворилась. Человек выглянул, и, не обнаружив опасности, выступил за порог. Что-то мягкое опустилось на его плечи сверху, и прежде чем он успел осознать, что происходит, он, как оторванный штормовым ветром парус, резко взмыл над домом. Подвешенный на моей веревке, он захрипел и забился, задергал ногами, но быстро затих. Господи, прости грех мой, но я смотрел на него и упивался
