духовнику. Вот первая точка влияния. Дальше семья супруга. Не чужой род, не опасные интриганы, не претенденты на власть, а родственники, её собственная опора. Люди, которые не требуют, а помогают. Один наш человек в фондах наследницы. Другой — в канцелярии благотворительных больниц. Третий сидит в комиссиях по губернскому здравоохранению. Четвёртый — возле корпуса целителей. Пятый — в назначениях по губерниям. Шестой через браки связывает нас с теми, кто завтра будет голосовать, подписывать, докладывать, выделять деньги, закрывать глаза и открывать двери. Через пять лет после венчания никто бы уже не спрашивал: «Почему здесь Лопухины?» Все спрашивали бы другое: «А кто, если не Лопухины?» Вот это, господа, называется власть. Не корона на голове. Не трон под задницей. А привычка государства работать через тебя.
Он замолчал, на его лице возникла улыбка.
— Представили эту благословенную картинку? — спросил он. — А теперь забудьте, потому что всё это теперь нам недоступно. Я не собирался отбирать у Дарьи Михайловны престол. Зачем? Престол уже принадлежит ей. И всякий, кто попытается это изменить, будет растёрт Долгоруковыми, гвардией, жандармерией, дворянским собранием и собственными испуганными союзниками. Нет, мы должны были сделать так, чтобы будущая императрица добровольно опиралась на Лопухиных. Чтобы без нас ей было неудобно, чтобы с нами было спокойно, чтобы каждый наш совет казался не вмешательством, а заботой.
Он замолчал и сделал ещё глоток воды. Никита Даниилович дал знак слуге, и тот подлил в ёмкость из помеченного графина. Алексей Максимович заметил действия двоюродного племянничка, но ничего не сказал. Вместо этого он вернулся к своему монологу.
— А теперь объясните мне, дорогие родственнички, как вы умудрились угробить план, который строился не на пушках, не на шантажах и не на ваших выдающихся талантах, а на терпении, дисциплине и способности хотя бы иногда не вести себя как голодные хорьки в курятнике?
— Алексей Максимович, обстоятельства…
— Станислав Юрьевич, обстоятельства не подкупали охрану. Обстоятельства не подписывали бумаги. Обстоятельства не блокировали мои каналы связи. Обстоятельства не запрещали пускать ко мне целителя. Это делали люди. Ваши люди.
Тот не нашёлся с ответом сразу. Для всех окружающих Алексей Максимович оставался менталистом, и теперь, когда он снова здоров, все они боялись, что глава рода просто вывернет мозги тому, кто решит врать ему в глаза.
Это был бы не первый раз, когда Алексей Максимович такое проворачивал.
— Начнём с покойного Даниила Романовича, — объявил глава рода. — Никита Даниилович, слушай внимательно. Это касается твоего отца, но не является приговором тебе. Пока не является.
— Я слушаю, Алексей Максимович, — с готовностью броситься выполнять любое распоряжение, отозвался двоюродный племянник.
— Твой отец был умён, — кивнул старший Лопухин. — Недостаточно умён, чтобы победить, но достаточно, чтобы причинить вред. Даниил Романович всегда считал себя недооценённым. Ему казалось, что Архангельская ветвь заслуживает большего веса, больше денег, больше назначений, больше уважения. Возможно, в чём-то он был прав. Но вместо того чтобы доказать пользу ветви делом, он решил доказать собственную значимость ядом. Да, господа. Не надо делать такие лица, вы все знали хотя бы часть правды. Даниил Романович организовал моё отравление. Не грубо, не кухонной крысиной дрянью, он подошёл к вопросу тонко. Достаточно тонко, чтобы симптомы списывались на возраст, перегрузку дара и старые повреждения. С расчётом на то, что я не умру сразу, а ослабну, выпаду из управления, стану фигурой в постели, вокруг которой заботливо начнут хлопотать родственники.
Он помолчал, давая им время примириться с этими словами.
— Заботливо, — хмыкнул он. — Как стервятники вокруг лошади с перебитой ногой.
— Отец… — попытался что-то сказать Никита Даниилович, но глава рода его прервал.
— Племянник, не защищай мёртвого. Это некрасиво и бесполезно. Твой отец проиграл, умер и оставил тебе в наследство развалины и проблемы, которые ты ещё долго будешь вынужден разгребать.
— Я не стану его защищать. Даниил Романович сделал выбор, — склонил голову Никита Даниилович. — Я сделаю свой.
— Хороший ответ, — одобрительно кивнул глава рода. — Запомните его, господа. Вот так звучит человек, который хочет жить дальше, а не ползать по полу, прикрываясь прахом родственника.
Он перешёл к следующему родственнику.
— Теперь вы, Станислав Юрьевич. Через ваших людей шли деньги.
Станислав Юрьевич вздрогнул, будто уже ощущал холодные пальцы в собственных мозгах.
— Не надо дёргаться, — усмехнулся Алексей Максимович. — Я сказал «через ваших людей», а не «по вашему прямому приказу». Разница существует… Во всяком случае, пока. Но ваши управляющие, ваш фонд помощи отставным офицерам и ваш бухгалтер Климов участвовали в оплате тех, кто должен был смотреть не туда, когда я начну умирать.
— Алексей Максимович, Климов уже задержан, — поторопился оправдаться Станислав Юрьевич. — Я сам распорядился…
— После того как я очнулся. Очень трогательно, — кивнул глава рода, после чего жёстко продолжил: — Я не впечатлён.
— Я готов предоставить все счета.
— Предоставите. И людей. И переписку. И тех, кто внезапно решил уехать лечиться на воды после моего выздоровления. Если хоть один документ исчезнет, я решу, что исчезнуть должна вся ваша ветвь из финансового управления рода. Не физически, Станислав Юрьевич. Не делайте таких глаз. Пока только из управления.
Тот промолчал, склоняя голову и больше не решаясь открыть рот.
— Борис Ильич, вы у нас человек закона, всегда любили бумагу. Ваши проекты решений совета я прочитал с большим интересом.
— Я действовал в условиях правовой неопределённости, — ответил тот.
— Нет. Вы действовали в условиях надежды, что я не проснусь, — усмехнулся глава рода.
— Алексей Максимович…
— Молчать, — отрезал тот. — «Временное ограничение полномочий главы рода». «Коллегиальный надзор за наследником Василием Алексеевичем». «Передача права подписи совету старших ветвей». Особенно мне понравился пункт о моём медицинском состоянии, которое «не позволяет рассчитывать на возвращение к активной деятельности». Борис Ильич, я едва не прослезился. Так ласково меня ещё никто не хоронил.
— Документы не были утверждены, — попытался возразить Борис Ильич.
— Потому что Корсаков пришёл раньше, чем вы успели их внести. Не путайте свою невиновность с чужой скоростью. Григорий Павлович, ваш сын блокировал доступ Василия Алексеевича к части родовых ресурсов. Служба безопасности, транспорт, отдельные счета, архивный канал. Очень усердный мальчик. Почти талантливый. Жаль, что талант ушёл в сторону измены.
— Егор молод, — ответил Григорий Павлович. — Его использовали.
— Его использовали потому, что он позволил себя использовать. Молодость — не индульгенция. Василий Алексеевич тоже молод. Однако, когда понял, что меня убивают, он не стал делить мой кабинет. Он пошёл искать человека, который может меня спасти. Да, Василий, это следует сказать вслух. Ты действовал правильно. Не идеально, не без ошибок, не достаточно быстро, чтобы мне хотелось тебя хвалить стоя. Но правильно.
