Ему захотелось отступить от ее горьких слов. Как королевской кобре. Он криво усмехнулся.
— Не простит, даже если я поползу на своем животе, полный раскаяния?
— Ты слишком дерзок.
Он прижал одну руку к своей щеке.
— О нет, только не дерзкий! Скажи мне, что это не так!
Ее рот безмолвно открылся и закрылся от гнева.
— Это твой дом. Я не могу заставить тебя покинуть его. Но я умоляю тебя позаботиться о том, чтобы не встречаться на моем пути, если ты можешь этого избежать.
Натаниэль изобразил шутливый поклон.
— Как всегда, мама, ты незаслуженно одариваешь меня своей материнской привязанностью. Желаю тебе доброго вечера.
Повернувшись спиной к ее бормотанию, Натаниэль задумался о том, где находится Вилла.
Одна в своей огромной кровати, Вилла спала с импульсивностью ребенка, широко раскинув руки и ноги. Натаниэль осторожно присел на край толстого матраса и смотрел, как она спит.
Он принял ванну и переоделся, получив более чем достаточно комментариев по поводу своего гардероба, — «благодарю покорно». С чистыми связанными сзади в хвост волосами, одетый в черный сюртук из тончайшего сукна — под стать своему настроению, — он сомневался, что Вилла узнает в нем того измученного путешествием человека, за которого она вышла замуж.
Он надеялся, что ей понравится то, что она увидит.
Контраст между энергией и здоровьем Виллы и бледностью и истощенностью его отца оживил его. Вилла была неуправляемой, страстно жизнеутверждающей и она подтверждала, что жизнь продолжается.
Милая, очаровательная Вилла.
Ее густые ресницы бросали темную тень на ее щеки, и даже при свете свечей Натаниэль мог разглядеть рассыпь веснушек на ее носике. Ее губы были мягкими и пухлыми и молили о поцелуе.
Даже когда она была совершенно неподвижна, волосы Виллы жили своей собственной жизнью. Из ее косы сбежало несколько прядей, которые стелились по простыням. Он потянулся, чтобы отвести прядь волос от ее рта. На мгновение прядь застряла, и ее губы заработали во сне, пока волосы не высвободились. Со вздохом она еще глубже зарылась головой в подушку.
Натаниэль обернул шелковистого нарушителя вокруг своего пальца. Прядь была теплой и влажной от ее дыхания. Он наклонился ближе, чтобы уловить и распознать аромат, заполнявший пространство вокруг кровати. Он был нежным и цветочным, но с пряной ноткой в своей сладости, точно такой, как и сама Вилла.
Жасмин, определил он, но не отстранился, хотя и разгадал эту загадку.
Низко наклонившись к ней, он смог ощутить исходящее от нее тепло, и это было почти что больше того, что он мог вытерпеть.
Было ли что-нибудь более соблазнительное, чем тепло Виллы? Физически и эмоционально, она воспламеняла своей любовью и энергией. Он хотел отогреть свою обмороженную душу в ее пылкости, позволить ее сиянию выжечь остатки пронизывающих до костей страданий от войны и леденящую боль от предательства.
Он был усталым и страдающим, внутри и снаружи. Он хотел сбросить свою одежду и отбросить свои заботы и скользнуть под простыни к Вилле. Он знал, что она сонно поприветствует его в своей постели и что он обретет ароматный рай в ее объятиях. Тяжелые драпировки будут задернуты, и он и Вилла будут окутаны восхитительным уединением.
Это влечение было почти на грани того, что он мог вынести. Одну ночь, умолял он себя. Все лишь одну ночь любовного забвения, прежде чем он отошлет ее прочь от себя. Одну ночь, чтобы навсегда наполнить себя теплом.
Но будет еще хуже ощутить мимолетное тепло во время холода. Это потрясет его, заставит его страдать от потери и дрожать еще больше, когда тепло уйдет. Это убьет его — если он попробует прикоснуться к ее теплу, только для того чтобы быть вынужденным отступить обратно в свое заснеженное уединение.
Это, несомненно, уничтожит его.
Он должен идти. Его ожидают в Палате.
Держа свои руки при себе самым благопристойным образом, он покинул свою жену, прикоснувшись к ее губам самым наилегчайшим поцелуем.
Палата в пыльных глубинах Вестминстерского дворца не изменилась с того времени, когда Натаниэль последний раз был там — возможно, в ней еще больше стало пахнуть плесенью. Натаниэль был совершенно уверен, что Лев снова курил здесь. Хотелось надеяться, что нос пожилого премьер-министра не почует этого запаха.
Натаниэль уселся на место Кобры. Сокол и Дев уже были здесь, так же как и лорд Ливерпул, который однажды был Коброй, до того, как «понизиться» в должности и стать премьер-министром Англии.
Конечно, Ливерпул не сидел за столом, хотя Натаниэль заметил, как пристально он рассматривал стул Кобры. Неужели ему показалось, что в глазах премьер-министра мелькнула неясная тоска — или его просто расстроила пыль, покрывавшая резное дерево?
Натаниэль был отлично осведомлен о том, что он был вторым по значению кандидатом на пост Кобры. Далтон Монморенси, лорд Этеридж, был избран преемником Ливерпула. Премьер-министр все еще не простил Далтона за то, что тот снял с себя полномочия Кобры и возглавил Клуб Лжецов, когда Саймон Рейнз решил уйти оттуда из-за своей леди.
Тем не менее, второй в очереди или нет, Натаниэль был сейчас Коброй, со всей властью и обязанностями, которые даровала ему эта должность. Ему выпала ошеломляющая честь наряду с непосильным бременем, но ничто и никогда не могло убедить Натаниэля, что это не стоило каждого часа его глубокого позора. Он был Коброй, без сомнений и сожалений.
Ливерпул обратился к Тройке.
— Сэр Фостер может попытаться наладить контакт с Коброй самостоятельно. Он сбежал перед последним противостоянием, так что он может не знать, как «Рыцари Лилий» встретили свой конец. Он все еще может полагать, что Кобра лоялен по отношению к французам, — он направил свой пристальный взгляд исключительно на Натаниэля. — Вы могли бы вести себя соответственно в публичных местах. Это должно убедить его, что он может приблизиться к вам.
Натаниэль только уважительно кивнул в ответ на руководящий тон Ливерпула. Вопрос о вышестоящем положении был деликатным. Премьер-министр отлично знал, что он присутствовал здесь только в качестве советника. Но если ткнуть человека носом в то, что он добровольно перешел на низшую должность, то этим ничего не добьешься.
И, во всяком случае, не тогда, когда Натаниэль был с ним согласен.
— Что касается дела, то в первую очередь я хотел бы объявить о том, что вскоре женюсь.
Посыпались теплые поздравления, но Натаниэль мог видеть, что у двух его коллег и Ливерпула появились сомнения.
— Да, я знаю, что это неожиданно. Я встретил ее на дороге в Лондон, примерно тогда, когда я потерял Фостера… — возможно, чем меньше он скажет об этом, тем лучше.
