Безотвязный народъ этотъ еще мили за двѣ до пирамидъ начинаетъ уже слѣдить за Европейцами; человѣкъ шесть пристанутъ къ одному путешественнику, и до-тѣхъ-поръ не покинутъ его, пока не проводятъ на верхъ и не опустятся съ нимъ на землю. Иногда сговорятся они между собою понудить несчастнаго туриста вбѣжать туда бѣгомъ, и почти полумертваго отъ устали введутъ на пирамиду. Когда подымаетесь вы, двое этихъ негодяевъ непремѣнно подталкиваютъ васъ въ спину. Брыкаться отчаянно ногами — вотъ единственное средство отдѣлаться отъ нихъ. Въ этомъ восхожденіи не заключается ничего романическаго, труднаго или сильно дѣйствующаго на душу человѣка. Вы идете по большой изломанной лѣстницѣ; нѣкоторыя ступени ея не менѣе четырехъ футовъ вышины. Не трудно, только немножко высоконько. Видъ съ пирамиды ничѣмъ не лучше той картины, на которую смотрѣли вы, сидя на лошакѣ. Видно немного побольше рѣки, песку и полей, засѣянныхъ рисомъ. Не торопясь, сходите вы внизъ по этимъ большимъ уступамъ; вамъ хотѣлось бы помечтать, но проклятые крики Арабовъ разгоняютъ мысли и не даютъ вамъ подумать.
— Какъ! И вы ничего болѣе не въ состоянія сказать о пирамидахъ? Стыдитесь! Ни одного комплимента ни ихъ гигантскимъ размѣрамъ, ни ихъ вѣковой древности; ни громкой фразы, ни восторженнаго выраженія. Не хотите ли вы увѣрить насъ, что пирамиды не внушили вамъ глубокаго къ себѣ уваженія? Полноте! Возьмите перо и постарайтесь составить изъ словъ памятникъ, такой же высокій, какъ и эти необъятныя зданія, которыхъ не могли сокрушить ни «imber edax», ни «aquilo impotens», ни полетъ времени.
— Нѣтъ; куда намъ! Это дѣло геніевъ, великихъ поэтовъ и художниковъ. Мое перо непригодно для такихъ вещей. Оно вырвано изъ крыла простой домашней птицы, которая расхаживаетъ по двору, любитъ бормотать, порою и посвистываетъ; но взлетать высоко рѣшительно не въ состояніи, и при всякой попыткѣ на такой полетъ опускается внизъ очень скоро. Конецъ ея вотъ какой: попасть на столъ въ Рождество или въ Михайловъ день и занять семью на полчаса времени, доставивши ее — да позволено будетъ надѣяться вамъ — маленькое удовольствіе.
* * *
Черезъ недѣлю явились мы въ карантинной гавани Мальты, гдѣ семнадцать дней отдыха и тюремнаго заключенія были почти пріятны послѣ безпрестанныхъ обозрѣній новизны въ продолженіе послѣднихъ двухъ мѣсяцевъ. Можно похвалиться, что мы въ короткій промежутокъ времени: отъ 23-го іюля до 27-го октября, видѣли больше городовъ и людей, нежели въ такой же срокъ видятъ ихъ другіе путешественники. Мы посѣтили Лиссабонъ, Кадиксъ, Гибралтаръ, Мальту, Аѳины, Смирну, Константинополь, Іерусалимъ и Каиръ. Названія этихъ городовъ велю я вышить на ковровомъ мѣшкѣ, который побывалъ въ нихъ со мною. Какое множество новыхъ чувствъ, разнообразныхъ предметовъ и пріятныхъ воспоминаній остается въ душѣ человѣка; совершившаго такую поѣздку! Вы забываете всѣ непріятности путешествія, но удовольствіе, доставленное имъ, остается съ вами. Здѣсь повторяется тоже, что происходитъ съ человѣкомъ послѣ болѣзни: забывая тоску и страданія, томившія его во время недуга, онъ съ наслажденіемъ припоминаетъ всѣ мелочныя обстоятельства, сопровождавшія его выздоровленіе. Теперь забылъ я о морской болѣзни, хотя розсказнями о ней и наполненъ журналъ мой. Случилось, напримѣръ, что горькій эль на пароходѣ оказался никуда негоднымъ, что поваръ дезертировалъ въ Константинополъ, и преемникъ его кормилъ насъ очень плохо, пока успѣлъ попривыкнуть къ дѣлу. Но все это прошло, все забылось, и въ памяти остается только свѣтлая сторона путешествія. Не долго блестѣли передъ нами, подъ синимъ небомъ Аттики, бѣлыя колонны Парѳенона, но если бы въ продолженіе всей жизни мы безпрестанно видѣли ихъ, и тогда воображеніе наше не могло бы представить ихъ живѣе. Одинъ часъ пробыли мы въ Кадиксѣ, но бѣлыя зданія и синее море — какъ ясно рисуются они въ нашемъ воспоминаніи! Въ ушахъ все еще дребезжатъ звуки гитары, и передъ глазами вертится ловкій цыганъ, посреди рынка, освѣщеннаго солнцемъ, наполненнаго плодами и вѣщами. Можно ли забыть Босфоръ, эту великолѣпнѣйшую сцену, прекраснѣе которой нѣтъ ничего въ подлунномъ мірѣ? Теперь, когда пишу я и думаю о быломъ, передо мною возстаетъ Родосъ, съ его древними башнями, чудной атмосферою и темно-голубымъ моремъ, обхватившимъ пурпуровые острова. Тихо идутъ Арабы по долинѣ Шарона, въ розовыхъ сумеркахъ, передъ самымъ восходомъ солнца. Съ мечети; которая стоитъ на дорогъ въ Виѳлеемъ, и теперь могу видѣть я печальныя моавскія горы съ блистающимъ въ промежуткахъ ихъ Мертвымъ моремъ. У подошвы Масличной горы стоятъ черныя, источенныя червями деревья Гѳесиманіи, а вдали, на каменныхъ холмахъ, подымаются желтыя укрѣпленія города.
Но едва-ли не самой дорогой мечтою осталось воспоминаніе о ночахъ, проведенныхъ на палубѣ, когда свѣтлыя звѣзды блистали надъ головою и мысли мои неслись на родину. Однажды, въ Константинополѣ, долетѣлъ до меня крикъ муэдзина: «Спѣшите на молитву!» Звонко дребезжалъ онъ въ ясномъ воздухѣ; въ тоже время увидалъ я Араба, павшаго ницъ, и еврейскаго равина, склонившагося надъ книгою: всѣ они славословили своего Создателя. Теперь, когда сижу я дома, въ Лондонѣ, и дописываю послѣднія строчки моихъ Путевыхъ Замѣтокъ, — эти фигуры, вмѣстѣ съ плывущимъ пароходомъ и нашей на немъ церковной службою, живѣе всего рисуются въ моемъ воображеніи. Такъ-то всѣ мы; и каждый изъ насъ по-своему, преклоняя колѣна, прославляемъ Отца нашего. Сестры и братія, не смѣйтесь надъ ближнимъ, если голосъ его не сходенъ съ вашимъ голосомъ. Вѣрьте, что въ словахъ моихъ нѣтъ лицемѣрія, и смиренное сердце исполнено благодарности.
1846
Примечания
1
Тысячелѣтники думаютъ, что послѣ страшнаго суда праведные будутъ блаженствовать на землѣ тысячу лѣтъ.
2
Напримѣръ, для дерривэнскаго бега.
