Въ деревнѣ Силоамской я не совѣтовалъ бы останавливаться художнику. Въ этомъ негодномъ мѣстѣ живутъ люди, которые умѣютъ, при случаѣ, также хорошо владѣть ружьемъ, какъ и палкою. Собаки ихъ съ лаемъ бѣгутъ за проходящимъ иностранцемъ, и со стѣнныхъ парапетовъ преслѣдуютъ его мрачные взоры отъявленныхъ мошенниковъ, любоваться которыми не очень-то пріятно одинокому путнику. Эти негодяи застрѣлили человѣка, въ полдень, почти у самыхъ воротъ Іерусалима, когда мы были въ немъ, и никто не позаботился отыскать убійцу. Цѣлыя орды хищныхъ Арабовъ наполняютъ окрестности города; путешественники, отправляясь во внутренность страны, должны заключить условія съ ихъ шейхами. Трудно понять, какимъ образомъ городскія стp3;ны могли бы удержать этихъ воинственныхъ дикарей, если-бы вздумалось имъ ограбить Іерусалимъ, потому что полтараста человѣкъ здѣшняго гарнизона не въ состояніи защититъ длинныхъ крѣпостныхъ линій этого города.
Только на картинахъ Тиціана видѣлъ я эту великолѣпную пурпуровую тѣнь, въ которую облекаются горы окрестъ Іерусалима, когда небо позади ихъ покрывается вечерней зарею. Передъ отъѣздомъ въ Яфу, мы смотрѣли на Масличную гору съ террасы, на которой дожидались прибытія лошадей. Желтый мѣсяцъ тускло блестѣлъ посреди безчисленнаго множества яркихъ звѣздъ. Бѣдная, обнаженная окрестность тонула въ розовой атмосферѣ сумерекъ. Видъ самого города никогда еще не казался намъ такъ благороденъ; мечети, минареты и куполы чудно рисовались на темномъ пологѣ звѣзднаго неба.
У Виѳлеемскихъ воротъ ростетъ пальма и стоитъ домъ съ тремя куполами. Поставьте ихъ и древніе готическіе ворота въ глубинѣ ночной картины, и наполните передній планъ густымъ сѣрымъ сумракомъ. Когда вы глядите въ него, передъ вами мелькаютъ фонари, рисуются темныя фигуры всадниковъ и муловъ съ носилками, толпа маленькихъ Арабовъ, верхомъ на лошадяхъ, гонитъ стада овецъ къ городскимъ воротамъ, члены вашего поѣзда, по-двое и по-трое, выдвигаются впередъ, и вотъ наконецъ, передъ самымъ восходомъ солнца, отворяются ворота, и мы выѣзжаемъ въ сѣрую долину.
О, роскошь англійскаго сѣдла! Имъ ссудилъ меня слуга одного джентельмена миссіи; оно, въ продолженіе всего дня, не свернулось ни на волосъ со спины моей маленькой лошадки, и когда, миновавши негодный, гористый округъ Абу-Гоша, вступили мы въ прекрасную долину, ведущую въ Рамле, конекъ мой въѣхалъ со мною въ городъ презабавнымъ галопомъ, вслѣдъ за безобразнѣйшимъ Негромъ, который, въ желтомъ халатѣ и съ краснымъ платкомъ, развѣвавшимся на головѣ его, галопировалъ передо мною, гайкая во все горло и напѣвая народныя пѣсни. Одну изъ нихъ я перенялъ очень удачно; но мнѣ не придется пропѣть вамъ ея въ Англіи. Черезъ два дня я забылъ эти великолѣпныя диссонансы, также какъ и мелодіи арабскаго минстреля, погонщика нашихъ лошаковъ, который и пѣлъ, и улыбался такъ забавно, что могъ бы, кажется, развеселить самаго серьознаго человѣка.
Мы остановились отдохнуть въ полдень, въ маленькой рощъ, единственной между Іерусалимомъ и Яфою. Я не упоминаю здѣсь о тѣнистыхъ огородахъ отвратительной деревни Абу-Гоша; мимо ихъ прошли мы скорымъ маршемъ. Нѣкоторые изъ нашихъ друзей усѣлись подъ тѣнью масличныхъ деревьевъ, другіе же вкарабкались на вѣтви. Двое изъ числа четверыхъ, нарисованныхъ въ этомъ положеніи въ моемъ альбомъ, умерли черезъ мѣсяцъ отъ роковой сирійской лихорадки. Но тогда мы еще не знали, что судьба готовитъ намъ. Былъ разведенъ огонь; мы поѣли яицъ и курятинки, напились кофе и стали курить трубки, посмѣиваясь отъ чистаго сердца. Я думаю, что всякій считаетъ себя счастливымъ, оставя Іерусалимъ. Изъ того, что я испыталъ въ немъ, для меня памятнѣе всего десятидневная лихорадка.
Въ Рамле, всѣ мы остановились въ греческомъ монастырѣ. Монахи подали намъ ужинать на террасѣ, при закатѣ солнца. Насъ окружала самая живописная панорама: башни и мечети были окрашены алой зарею, волнистыя поля покрыты зеленью и стройными пальмами. До Яфы было отсюда девять миль. Когда мы ѣхали туда, вамъ все утро сопутствовалъ дымъ парохода, стоявшаго отъ нашей дороги миль за двадцать въ морѣ.
Монастырь, въ которомъ переночевали мы въ Рамле, совершенный караван-серай. Только три или четыре монаха живутъ въ немъ для пріема путешественниковъ. Лошади были привязаны и накормлены на внутреннемъ дворѣ; въ верхнемъ этажъ находились жилыя комнаты не только для неограниченнаго числа пилигримовъ, но также и для безчисленнаго множества ползающихъ и прыгающихъ звѣрковъ, которые обыкновенно раздѣляютъ ложе съ утомленнымъ путешественникомъ. Ни одному тонкокожему человѣку не совѣтовалъ бы я разъѣзжать по Востоку безъ удивительнаго изобрѣтенія, описаннаго въ книгѣ мистера Феллоуэса. Вотъ оно: дѣлается полотняный или миткалевый мѣшокъ, такой величины, чтобы въ немъ могло свободно помѣститься человѣческое тѣло; къ мѣшку привѣшивается муслиновый рукавъ, расширенный обручами и прикрѣпленный къ стѣнѣ или къ палкѣ. Вы погружаете въ этотъ снарядъ испытующій взоръ и, увѣрясь, что тамъ нѣтъ ни блохи, ни клопа, ложитесь во внутрь мѣшка, плотно закрывая за собою отверстіе. Этотъ удивительный антиклоповникъ испыталъ я въ Рамле, и только одну ночь покойно провелъ въ немъ на Востокѣ. Къ сожалѣнію, не была она продолжительна; многіе изъ товарищей поднялись въ часъ пополуночи, и стали будить сонуль. Никогда не забыть мнѣ того ужаса, который почувствовалъ въ этомъ противоклоповникѣ, когда веселый служка монастыря, упавши на грудь ко мнѣ, сталъ щекотать меня. Послѣ этого происшествія у меня не доставало духу залѣзть снова въ мѣшокъ, и я предпочиталъ колкія ласки насѣкомыхъ, смѣху и шуточкамъ такого сильнаго молодца, какимъ былъ мой монастырскій пріятель.
Поутру, задолго до солнечнаго восхода, маленькій караванъ нашъ снова двинулся въ путь. Мы выѣхали съ фонарями, оглашая узкія улицы громкими криками. Когда потянулись мы по долинѣ, мѣсяца уже не было, но яркія звѣзды все еще блистали надъ головою. Глядя на путешественника такъ свѣтло и торжественно, онѣ становятся друзьями его, особенно подъ ночнымъ пологомъ восточнаго неба. Здѣсь кажутся онѣ ближе къ вамъ, нежели въ Европѣ; здѣсь они больше и торжественнѣе. Наконецъ загорѣлась заря, и мы увидѣли передъ собою Яфу. Дружесеій корабль ожидалъ насъ; лошади были сданы по принадлежности, и партія наша, при страшныхъ крикахъ обнаженной толпы нищихъ, которые требовали башкиша, усѣлась въ лодки и поплыла къ кораблю, гдѣ привѣтливо встрѣтилъ насъ лучшій изъ капитановъ, когда-либо плававшихъ въ этой части Средиземнаго моря, именно: Сэмьель Леуисъ, капитанъ парохода полуостровской и восточной компаніи.
XIII
Отъ Яффы до Александріи
(Изъ морскаго журнала Эконома.) Столовая карта, 12-го октября.
Моллигэтоуни супъ.
Соленая рыба подъ соусовъ изъ яицъ.
Жареная нога баранины.
Вареное плечико съ лукомъ.
Вареная говядина.
Жареныя куры.
Тоже въ папильоткахъ.
Ветчина.
Бараинва съ турецкими бобами.
Рисъ.
Капуста.
Французскіе бобы.
Вареный картофель.
Тоже печеный.
Дамсонъ тортъ.
Тоже изъ смородины.
Рисовые пудинги.
Смородиновые блинчики.
Только лишь подошли мы къ гавани, и передъ нами поднялись домы и башни Александріи, освѣщенные розовой зарей, какъ въ ту же минуту надъ ровнымъ зеркаломъ золотистой воды пронесся гулъ пушечнаго выстрѣла. Съ величайшей досадою узнали мы, что въ эту ночь не удастся намъ выйти на беретъ. Хотя во время нашихъ разъѣздовъ по Сиріи пароходъ былъ отлично вымытъ и вычищенъ, но все-таки жизнь на немъ утомила пассажировъ, не смотря на то, что неопрятные жиды, ѣхавшіе съ нами изъ Константинополя, не толпились уже на палубѣ, и экономъ усердно кормилъ всѣмъ, что написано на столовой картѣ.
На другой денъ, чѣмъ свѣтъ втянулись мы въ гавань, загромозженную судами. Мы плыли мимо полусогнившихъ военныхъ кораблей, на которыхъ развѣвались красные флаги со звѣздой; подлѣ нихъ то я дѣло швыряли катеры; гребцы въ красныхъ фескахъ, налегая на весла, совершенно скрывались изъ виду; на кормахъ стояли длиннобородые рулевые. Тутъ находился большой національный флотъ и множество иностранныхъ кораблей. Пароходы французскихъ и англійскихъ компаній ходили взадъ и впередъ по гавани, или стояли на якорѣ въ солевой водѣ. Многія изъ паровыхъ судовъ наши имѣли совершенно христіанскій видъ; только странно было смотрѣть на турецкій гербъ, нарисованный на носу ихъ, и на золотые арабскіе іероглифы, блестѣвшіе на кожухъ. Любезный Тромпъ, на которомъ доѣхали мы до Бейрута, стоялъ также въ александрійской гавани, и капитанъ этого щегольскаго парохода отвезъ нѣкоторыхъ изъ насъ на беретъ въ своей гичкѣ.
Въ эту ночь, съ помощью сигары и луннаго свѣта, озарившаго палубу, приготовился я мысленно къ тѣмъ впечатлѣніямъ, которыя ожидали меня въ Египтѣ. Торжественно мечталъ я о величіи таинственной сцены. Мнѣ казалось, что колонна Помпея должна возвышаться горою, въ желтой пустынѣ, посреди цѣлой рощи обелисковъ, высокихъ какъ пальмы. Скромные сфинксы, возсѣдающіе надъ Ниломъ, величаво покойная наружность Мемноновой статуи, разоблачали предо мною Египетъ столько же, какъ сонетъ Теннисона, и я готовъ былъ смотрѣть на него cъ пирамидальнымъ удивленіемъ.
