периода. У нас — третий день. Окно возможностей ещё открыто. Но оно уже стремительно закрывается.
— Но почему пенициллин? И почему такая доза? — он задал вопрос не из любопытства, а чтобы убедиться, что я знаю, что делать дальше.
— Лептоспиры чувствительны к пенициллину. Это их ахиллесова пята. Но при тяжёлой форме с массивным присутствием бактерий в крови нужны мегадозы, чтобы создать ударную концентрацию в крови и тканях. Стандартная схема — десять-двенадцать миллионов единиц в сутки. Золотой стандарт. Можно использовать цефтриаксон или доксициклин, но пенициллин — надёжнее.
Волконский сидел, уставившись в пустоту. Он был раздавлен.
В его глазах читался внутренний конфликт. Гордость аристократа, который никогда не признаёт ошибок, сражалась с долгом врача.
Признать мою правоту — значит признать своё полное поражение, уничтожить своё эго. Но не признать — означало сознательно убить пациента.
Давай, Волконский. Сделай выбор. Покажи мне, что в тебе есть хоть что-то, кроме спеси.
Тишина в кабинете была оглушительной. Слышно было только хриплое дыхание Михаила Степановича и капанье крови на пол.
Наконец Волконский поднял голову. В его глазах больше не было гордости — только усталость и решимость.
— Катя, — его голос был хриплым, — пенициллин. Десять миллионов единиц. Разведи в двухстах миллилитрах физиологического раствора. Вводить внутривенно капельно за тридцать минут.
— Есть! — Катя, которая всё это время стояла, замерев от ужаса, сорвалась с места и побежала к двери.
— И вызови инфекциониста! — крикнул ей вслед Волконский. — Пациента нужно изолировать. Лептоспироз заразен, хоть и не передается от человека к человеку напрямую.
— И возьми кровь на реакцию микроагглютинации с живыми культурами лептоспир, — добавил я. — И на ПЦР, если есть возможность. Для официального подтверждения диагноза.
Через пятнадцать минут Михаилу Сергеевичу уже капали пенициллин.
Носовое кровотечение удалось остановить тугой тампонадой, температура начала медленно ползти вниз после литической смеси — анальгина с димедролом.
Боли в икрах немного стихли после введения трамадола.
Экстренный анализ мочи, который принесла запыхавшаяся лаборантка, подтвердил мои худшие опасения: белок в моче — три грамма на литр, микроскопические «слепки» почечных канальцев, говорящие об их повреждении, скрытая кровь в моче.
Классические признаки лептоспирозного поражения почек. Всё как по учебнику.
— Ты прав, — тихо сказал Волконский, когда мы остались вдвоем в палате. Он сидел, ссутулившись, и выглядел на десять лет старше. — Это действительно лептоспироз. Все сходится. Я отправил кровь на серологию — РМА и РМАЛ. Но это формальность. Клиническая картина однозначная.
— Бывает, — я пожал плечами, наливая себе чай из электрочайника. Великодушие победителя — лучший способ закрепить победу. — Редкие болезни потому и редкие, что мы о них забываем.
— Дело не в этом, — Волконский смотрел в окно, где уже зажигались вечерние огни Москвы. — Ты увидел системную картину, а я зациклился на печени. Ты собрал эпидемиологический анамнез, а я поленился. Ты остался хладнокровен, а я запаниковал.
Неожиданно.
Он не оправдывается, а анализирует. Это признак не просто ума, а силы. Он опаснее, чем я думал. Сломленный враг — безопасный враг. Враг, который учится на своих ошибках — это будущая угроза.
— Все мы ошибаемся, — дипломатично сказал я. — Важно вовремя признать ошибку.
— Нет, ты не понимаешь, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел холодный блеск исследовательского интереса. — Я наблюдал за тобой. Ты ЗНАЛ, что это лептоспироз еще до того, как начался криз. Ты просто ждал, пока симптомы проявятся, чтобы подтвердить свою правоту. Как?
— Опыт, — уклончиво ответил я.
— Чушь. Я изучил твою биографию. Ты первый год в этой клинике. Откуда у тебя такой опыт? Откуда эта способность видеть то, что не видят другие?
Потому что я вижу потоки Живы. Вижу, как болезнь пожирает жизненную силу. Вижу смерть в её зародыше. Но тебе этого знать необязательно.
— Может, я просто талантлив, — улыбнулся я.
— Это не талант, — Волконский покачал головой. — Это что-то другое. И я выясню, что именно. Считай это моим профессиональным вызовом — разгадать загадку доктора Пирогова. Потому что ты уже не первый раз уделываешь меня.
— Флаг тебе в руки, — я допил чай. — Удачи в расследовании.
— Но сначала, — он встал и протянул мне руку, — спасибо. За пациента. И за урок. Ты не дал мне его убить.
Я пожал его руку.
— Не за что. Мы коллеги, — кивнул я.
Волконский вышел. А я наклонился к Михаилу Сергеевичу. Он смотрел на меня влажными глазами
— В-вы узнали правильную болезнь. Спасибо вам, доктор Пирогов. Спасибо огромное. Я… я не знаю, как отблагодарить… — пробормотал пациент.
И в этот момент меня накрыло.
Волна Живы, мощная и чистая, как горный поток, хлынула от пациента в мой Сосуд. Это была не просто благодарность — это была БЛАГОДАРНОСТЬ с большой буквы.
Благодарность человека, который заглянул в лицо смерти, увидел разверстую пасть преисподней и был вытащен обратно в последнюю секунду.
Золотистая энергия текла от него ко мне невидимой рекой, наполняя резервуары некромантской силы. Я чувствовал, как Сосуд наполняется, как возвращаются силы, как обостряются чувства.
Восемьдесят пять… девяносто процентов!
Двадцать процентов за один раз — это было хорошим показателем. Пациент был действительно на волосок от смерти. Болезнь Вейля без лечения убивает в сорока процентах случаев, а с его скоростью развития осложнений — скорее, в шестидесяти.
Проклятье знает толк в пополнении сосуда.
Чем ближе к смерти был пациент, тем сильнее его благодарность. Ценность жизни познается, только когда ее почти теряешь. Интересно, сколько бы Живы дал полностью мертвый и воскрешенный? Сто процентов? Двести?
Хотя это академический вопрос. Я еще не настолько силен, чтобы воскрешать мертвых. Пока.
Надо будет это проверить в ближайшее время. Как раз сейчас смогу заполнить сосуд и расширить свои силы.
Выйдя из больницы через пятнадцать минут, я обнаружил Сергея на привычном месте — у главного входа. Он стоял, прислонившись к черному седану представительского класса, и читал вечернюю газету.
— Святослав Игоревич! — он быстро сложил газету. — Едем? Домой?
— Да, Сергей, домой. День был утомительный.
Я сел на заднее сиденье. Машина плавно тронулась, выезжая на вечернюю московскую улицу.
Откинулся на сиденье, размышляя о странном поведении Волконского. Его резкая смена настроения — от откровенной враждебности к восхищению и предложению сотрудничества — была слишком театральной, чтобы быть искренней.
Это определенно игра.
