такой трансформацией.
— Если вопросов нет, приступаем к работе. Глафира Степановна, зайдите ко мне через час, обсудим закупку лекарств. Остальные — по палатам.
Он кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Как только дверь за Рудаковым закрылась, ординаторская взорвалась шепотом, как улей потревоженных пчел.
— Что это было? — изумленно выдохнула Глафира Степановна. — Это точно наш Рудаков?
— Может, подменили? — предположила Марина. — Инопланетяне похитили, а это клон?
— Или таблетки какие принял, — добавила Варвара. — Антидепрессанты или транквилизаторы.
— Может, жена пригрозила разводом? — высказал версию Костик. — За болтливость и занудство?
— У него нет жены, — напомнила Глафира Степановна. — Он холостяк.
— Тогда начальство пригрозило увольнением?
Костик откашлялся, привлекая внимание:
— А я знаю, что случилось!
Все повернулись к нему.
— Ну? — нетерпеливо спросила Варвара. — Не тяни!
Костик сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием:
— На него просто подействовал вчерашний разговор с нашим Святом. Он вообще вчера в туалете плакал и мамочку звал. Я сам слышал.
Вот умеет он приврать. Ну это ладно.
Все тут же зашушукались и начали ликовать.
— Это победа! — говорила Глафира Степановна. — Наш Свят нас всех спас!
Все были с ней согласны.
В этот момент дверь открылась, и в ординаторскую вошла… Ольга.
Я узнал ее не сразу. Последний раз, когда я ее видел, она была при смерти — бледная, истощенная, с темными кругами под глазами. Проклятие высосало из нее почти всю жизненную силу.
А теперь передо мной стояла цветущая девушка, полная жизни и энергии.
— Оля! — первой воскликнула Варвара. — Ты вернулась!
— Ольга! — Глафира Степановна бросилась обнимать коллегу. — Как ты? Как здоровье? Мы так волновались!
— Олечка! — Костик вскочил, рассыпав крошки от бутерброда. — Ура! Наша красавица вернулась с больничного!
Только Марина смотрела и хлопала глазками.
Все окружили Ольгу, наперебой спрашивая о самочувствии, засыпая вопросами, трогая за руки, как будто проверяя, что она настоящая.
— Девочки, мальчики, спокойно! — смеялась Ольга. — Я в полном порядке! Даже лучше, чем была до болезни!
— А что с тобой было? — спросил Костик. — Никто точно не знает. Рудаков всем говорит — переутомление, но это же чушь!
— Это… сложно объяснить, — Ольга замялась. — Редкое заболевание. Энергетическое истощение.
Хороша формулировка. Технически правда — проклятие действительно истощало ее энергию. Но звучит как медицинский диагноз, а не как мистика.
И тут я заметил кое-что тревожное.
Ольга смотрела на меня.
Не просто смотрела — пожирала глазами.
В ее взгляде горел странный огонь — смесь благодарности, восхищения, обожания и чего-то еще. Чего-то, что заставило меня внутренне напрячься.
Только этого не хватало. Синдром спасителя в чистом виде. Пациентка влюбилась в врача, который ее вылечил.
Это даже в учебниках психиатрии описано — перенос положительных чувств на терапевта, смешение благодарности с романтическими чувствами. Обычно проходит через пару месяцев. Обычно.
Классика жанра. Она и до этого неровно дышала, а тут совсем с катушек слетела. Прямо как Варвара.
Я перевел взгляд на нее и увидел, что она тоже заметила, как Ольга на меня смотрит.
Лицо окаменело. Челюсти сжались, ноздри раздулись, в глазах полыхнула такая ревность, что, казалось, воздух вокруг нее нагрелся на несколько градусов.
Вот дерьмо. Любовный треугольник в отделении. Две женщины, готовые вцепиться друг другу в волосы из-за меня. А у меня еще Анна Бестужева на горизонте маячит.
Нужно срочно что-то с этим делать, пока они не устроили тут «Санта-Барбару» с выяснением отношений, битьем посуды и прочими женскими радостями.
Я уже собирался уходить, когда в дверь постучали.
Стук был робкий, неуверенный, словно человек за дверью сомневался, стоит ли вообще беспокоить.
— Войдите! — крикнула Глафира Степановна, отвлекшись от Ольги.
Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель просунулась голова.
Я едва не выронил историю болезни, которую машинально взял со стола.
Это был барон Михаил Долгоруков собственной персоной.
Что он тут забыл?
У него сегодня должна быть операция с Ильюшиным.
— Доктор Пирогов, — прошептал он хриплым, сломанным голосом. — Можно вас на минутку?
В его голосе звучало отчаяние, граничащее с паникой. Глаза бегали, не фокусируясь ни на чем конкретном — признак сильного стресса или страха.
Странно видеть такое от бывшего военного.
— Конечно, барон, — я встал. — Коллеги, извините.
Долгоруков поманил меня пальцем — жест был судорожный, почти истерический. Палец дрожал так сильно, что казалось: он пытается дирижировать невидимым оркестром.
Я вышел в коридор. Долгоруков огляделся — влево, вправо, даже вверх посмотрел, словно ожидал, что враги могут свалиться с потолка.
Убедившись, что коридор пуст, он вдруг схватил себя за волосы обеими руками. Его лицо исказилось гримасой абсолютного ужаса:
— СПАСИ МЕНЯ!
Глава 13
— Барон, выдохни, — сказал я, заметив, что он начинает синеть от недостатка кислорода. — Вдох-выдох. Медленно. Что случилось?
— Свят! — он схватил меня за рукав халата. — Я погиб! Окончательно и бесповоротно погиб!
— Это медицинский диагноз или фигура речи?
— Хуже! Это социальная смерть!
Ах да. Похоже, он все-таки последовал моему совету.
— Барон Долгоруков, — я использовал официальный тон, чтобы привести его в чувство. — Объясните внятно и по порядку, что произошло.
Он огляделся по сторонам, словно ожидая, что из-за угла выпрыгнет опасность:
— Я идиот, Свят! Полный, законченный, безнадежный идиот!
— Это самодиагностика? — уточнил я. — В Международной Классификации болезней такого диагноза нет. Есть олигофрения — или умственная отсталость, но ты под критерии не подходишь. Хотя еще минут пять такого поведения, и я начну находить симптомы этой болезни.
— Да хуже! — он всплеснул руками. — Вчера вечером я… я кинул клич!
— Клич? В больнице? Видимо, не боевой.
— Я написал всем знакомым! — простонал он. — Всем! Что лежу в больнице, что мне предстоит серьезная операция! Ну как ты и говорил.
— Логично. И что в этом плохого?
— А то, что откликнулись ВСЕ!
— Популярность — это же хорошо, — пожал я плечами.
— Не все, а ВСЕ ОНИ! — он смотрел на меня с ужасом человека, приговоренного к четвертованию. — Все мои… как бы это сказать…
— Кредиторы? — предположил я с усмешкой, хотя прекрасно понимал, о чем речь. Видеть его в таком состоянии было забавно.
— Хуже!
