черты, делает моложе. Почти... красивой.
И тут же, из самых тёмных закоулков памяти, всплывает шёпот, липкий и знакомый: «Красивая маленькая куколка...»
Я резко отвожу взгляд к аквариуму. Синяя рыбка безучастно бьётся о стекло.
Глава десятая
«Розовое дерево»
Это было в субботу, когда меня забрали, но ощущения сегодня такие же: та же удушающая жара, прилипшая к коже словно вторая плёнка, те же толпы, источающие густой мускусный запах пота и дешёвой синтетики. Зачем я вернулась сюда? Я думала, что останусь верна своему слову, данному Диллону, и поеду к родителям, но вместо этого машина сама свернула на эту знакомую до боли грунтовую дорогу, по которой мы ходили каждую субботу. Солнце безжалостно прожигает тонкую ткань моей блузки и оставляет горячие полосы на обнажённых предплечьях. Я стою и смотрю на книжный киоск, у которого мы всегда останавливались — его по-прежнему ведёт та же женщина, что и много лет назад, будто время в этом месте застыло в том самом, роковом дне. Нам с Мэйси никогда не разрешали приходить сюда по воскресеньям, как сегодня. Воскресенья были для церкви. И сколько раз потом, в кромешной тишине своей клетки, я умоляла несуществующего бога, чтобы церковная служба длилась и в субботу — может, тогда мы бы никогда с ней не встретили его.
«Вы любите читать?» — женщина указывает подбородком на потрёпанный набор книг о Гарри Поттере. Я качаю головой и перехожу сразу к сути.
«Здесь раньше был один стенд с куклами. Он ещё есть?» Она замирает, не отрывая взгляда от стопки книг, которую начинает нервно перебирать, прежде чем разложить их на столе.
«Вы журналистка? Потому что эту историю уже до смерти заездили», — говорит она с раздражённым покачиванием головы.
Эту историю.
Словно это сюжет одного из её романов, а не четыре года моей жизни, вычерпанные до дна, не та реальность, что была такой же осязаемой и ужасающей, как эта грязь под моими ногами сейчас. «Вообще-то я ищу подарок», — лгу я, стискивая зубы так, что челюсть начинает ныть.
«Для одной девочки».
Она поднимает голову и указывает рукой куда-то вглубь рынка.
«Сто метров в ту сторону, там лавка с игрушками. Там точно что-нибудь найдёте». Я бормочу «спасибо», но она уже отвернулась к другому покупателю, отрезав меня окончательно. Мои ноги несут меня к указанному месту, а сердце колотится где-то в основании горла, тяжёлое и неумолимое. Я должна была чувствовать здесь её присутствие, но чувствую лишь ледяную пустоту и всепоглощающую тяжесть собственной вины. Ведь это я её оставила.
«Привет, красотка», — раздаётся низкий, пропахший сигаретами и наглостью голос. Я поднимаю взгляд и вижу за прилавком мужчину-гору, всего в синих татуировках, с седой бородой, спадающей на объёмный живот. Его взгляд медленно и оценивающе сползает с моего лица вниз.
«Что ищешь?» Я игнорирую его, проводя пальцами по бархатной ткани, накрывающей стол, ощущая под подушечками холодный фарфор и искусственный мех. Он цокает языком и отворачивается к матери с маленькой девочкой.
«Красивая куколка для красивой куколки», — слышу я его заигрывающий тон, и по спине пробегает ледяная волна. Я чуть не роняю игрушку, которую неосознанно взяла в руки. Поворачиваюсь и вижу: ребёнок прижимает к груди фарфоровую куклу с тонкими светлыми волосами и пустыми голубыми глазами.
«Мам, можно её, ну пожалуйста?» — тянет девочка. Что-то внутри меня щёлкает, и, не успев подумать, я уже выхватываю куклу из её маленьких рук. Ребёнок ахает от шока, а мать возмущённо закрывает его собой.
«Откуда эта кукла?» — мой голос звучит чужим и резким, когда я показываю её продавцу. Он потирает лысую голову и пожимает плечами. «Не моя. Наверное, где-то тут подобрали». Он смотрит на мать.
«Где взяла?»
«Да прямо там, на том столе», — та указывает пальцем на соседний прилавок. «На ней ценник есть?» — продавец тянется за куклой. Я отшатываюсь, переворачиваю её и ищу на ножке — там, где у Бенни всегда были аккуратные наклейки. И вижу цифры: $28.
Тук. Тук. Тук.
Сердце начинает колотиться в висках мерным, зловещим ритмом. Это его цена. Его почерк. Бенни.
«Что-то не так», — бормочет продавец, хмурясь.
«Она вдвое дороже должна быть».
«Должно быть, из запасов жены выставила», — быстро врёт он, и в его глазках мелькает алчность. Ему плевать на куклу, он просто хочет наживы. И в этот самый момент я замечаю их в толпе — каштановые волосы, мельком промелькнувшие тёмные, как спелая ежевика, глаза. Весь шум вокруг мгновенно глохнет, уступая место оглушительному гулу крови в ушах. Мэйси?
Крепкая, волосатая рука внезапно впивается мне в бицепс. Продавец обогнул прилавок.
«Отдай куклу», — требует он, и его пальцы сжимают мою руку с жестокой силой. Я разжимаю пальцы, кукла падает, он ловит её на лету.
И я уже бегу, продираясь сквозь толпу, отталкивая людей локтями, не обращая внимания на его крик, летящий мне вслед. Я вижу только эти волосы, этот поворот головы. Грязь взлетает из-под моих каблуков. Мэйси. Глаза слезятся от ветра и невероятного напряжения, но я не моргаю, боясь упустить её из виду. Сквозь мельтешение тел мелькает улыбка — та самая, которую я помню до каждой черточки, — и тут же исчезает.
«Пропустите! Извините! Простите!» — мой крик тонет в общем гомоне. Я протягиваю руку, вот она уже близко, её волосы колышутся на бегу. Я почти настигаю её.
«МЭЙСИ!» — крик вырывается из самой глубины, разрывая горло. Я хватаю её за плечо и резко поворачиваю к себе. И встречаю пару широко распахнутых, чужих, испуганных карих глаз. Не её. Совсем не её. Всё внутри обрывается и падает в ледяную, бездонную пустоту. Я открываю рот, но не могу издать ни звука.
Жёсткая хватка снова смыкается на моей руке.
«Эй, ты!» — это продавец, красный от ярости.
«Платить будешь за куклу, психопатка!» Это даже не его кукла. Гнилой, жадный ублюдок. Я, не глядя, засовываю руку в карман джинсов, выдёргиваю две смятые двадцатки и швыряю ему прямо в лицо. Пока он хватает купюры, я делаю быстрый, отточенный на тренировках захват — хватаю его большой палец и с силой заламываю его назад, пока не чувствую под пальцами неприятный, влажный щелчок сустава.
«ААА, твою мать! Сумасшедшая стерва!» — он корчится, хватаясь за травмированную руку.
Я наклоняюсь к его лицу, и мои слова выходят низким, опасным шёпотом, который слышит только он: «Больше никогда. Не прикасайся ко мне». И разворачиваюсь, оставляя его корчиться на земле,
