Растворился. Ни тела, ни грузовика».
«Возможно, он был в шоке и ушёл сам…» — начинает он, но замолкает, чувствуя, как я напрягаюсь. Возможно. Но я не верю в эту возможность.
«Как прошёл твой день?» — меняю тему, мне нужно отвлечься от липкого чувства нереальности.
«Отлично. Жасмин — просто ураган. Подожди, пока познакомишься с ней, Джейд. Она такая же, как ты — не берёт пленных». Он целует меня в макушку, и в его голосе звучит мягкая, искренняя радость. Он хочет, чтобы я познакомилась с его племянницей. Может, он не считает меня безнадёжно сломанной. А может, ему всё равно, какой я стала.
Глава одиннадцатая
«Алый»
БЛУРБ, БЛУРБ, БЛУРБ.
Вот и всё, на что они способны? Бессмысленное открывание и закрывание рта, бесцельное движение плавников в мутной воде. Это должно успокаивать? Потому что на меня это действует с точностью до наоборот. Возникает почти физическое желание — ткнуть пальцем в раздутое, полупрозрачное брюхо одной из этих тварей, чтобы проверить, не наполнено ли оно одним лишь воздухом и этой всепоглощающей пустотой, что витает в комнате.
«Вам нравятся рыбки?»
Сегодня она не в своём бесформенном брючном костюме-мешке. На ней юбка до колен, из-под которой выпирают отёкшие, как тесто, лодыжки. Она знает, что я это вижу — она переминается с ноги на ногу, пытаясь скрыть их под складками ткани. Я не отвечаю. Какой смысл? Она явно профнепригодна, если не в состоянии понять, нравятся ли мне её жалкие, декоративные твари.
«Расскажите мне больше об этом человеке», — её голос звучит настойчиво, но в нём нет проникновения, только механическое следование шаблону. «Вы сказали, он истекал кровью на дороге».
«Мир — довольно сумасшедшее место. Иногда я задаюсь вопросом… выходила ли я из своей камеры вообще. Может, всё это — просто странный, затянувшийся кошмар где-то у меня в голове». Я произношу это задумчиво, наблюдая, как её пальцы суетливо замирают над планшетом, прежде чем начать лихорадочно печатать.
«Вы впервые упомянули камеру. Можете описать, каково это было — жить там?»
Я провожу пальцем по складке на своей юбке, ощущая грубость ткани. «Летом было жарко. Так жарко, что пот стекал ручьями, а мысли спутывались в липкий ком. Зимой… зимой было холодно. Трубы в стенах выли, когда где-то в доме открывали кран. Звук шёл по всей системе».
«Значит, вас держали в доме», — она делает аккуратный вывод, и от этого простого заключения меня чуть не тошнит.
Она что, пытается поймать меня на слове? А где ещё, по-вашему? В волшебном замке?
«Они звучали, как волки, воющие на луну. Иногда я придумывала целые истории о том, что он — оборотень. Что его настоящая форма скрывается где-то под кожей». Я тихо смеюсь, но звук получается сухим и пустым, как шелест опавших листьев.
«Он?» — она подхватывает местоимение, и в её голосе проскальзывает тот самый, профессионально замаскированный интерес охотника, нашедшего след.
Боже правый. Она и вправду ужасно плоха в своей работе.
«Время вышло», — объявляю я ровным, не оставляющим пространства для возражений тоном. И, чёрт возьми, надеюсь, что эти сеансы тоже скоро выйдут — из моей жизни, из этого календаря, из этого навязчивого, бесплодного круга, который не ведёт никуда, кроме как обратно в те самые трубы, воющие в стенах.
Глава двенадцатая
Рубиновый
Снова смотрю на часы. Пальцы отстукивают нервный ритм по приборной панели, будто проверяя, не остановилось ли время. Потом взгляд на экран телефона. 11:37. Чёрт возьми. Когда он уходил сегодня утром, то чётко сказал: «Встречаемся на ярмарке в одиннадцать», а не «я найду тебя, когда будет удобно». Так где же он, в конце концов?
«Я уже достаточно долго ждала», — шиплю себе под нос, выхожу из машины и направляюсь в гущу пестрой, шумной толпы.
Огромное поле, усеянное рядами разноцветных палаток, похоже на хаотичный лабиринт. Найти ту самую, которую мы вычислили в субботу, — задача не из лёгких. Подхожу к первому же стенду, заваленному головками сыра. Показываю продавцу распечатку с названием лавки и логотипом. Он лишь пожимает плечами.
Повторяю этот ритуал снова и снова — продавец мыла, торговец кожаными ремнями, женщина с вязаными игрушками. В глазах каждого — лишь равнодушное неведение.
Наконец, у палатки с тканями, в глазах пожилого мужчины мелькает искра узнавания. Он чешет затылок, как обезьяна, раздумывая. «Он был… четырьмя рядами правее. Джонни, кажется. Или нет…»
«Спасибо», — бросаю я, уже разворачиваясь, но его следующий вопрос останавливает меня на месте, превращая сердце в глыбу льда.
«Бенни!»
Слово повисает в воздухе, резкое и неожиданное, как удар.
«Что… что вы сказали?» — мой собственный голос звучит чужим, приглушённым.
«Бенни. Так его зовут. Лавку назвал в честь покойной жены, говорят. Рак, что ли… не вникал». Он пожимает плечами, а у меня под ногами будто разверзается пустота. Я падаю в эту бездну, и нет ни парашюта, ни дна, только стремительное превращение в кровавое месиво.
«Эй, мисс, вы в порядке?»
Пол под ногами кренится. Я приказываю ногам двигаться. Рука сама находит «Глок» в кобуре у бедра, я прижимаю его к животу, скрывая складками куртки.
«С дороги… с дороги», — рычу я, расталкивая локтями зазевавшихся зевак. Мысль стучит, как набат: Это он. Это он. Это он.
Мэйси.
И вот оно — название, проявляющееся сквозь толпу, будто морок расступается. «КУКЛА С НЕФРИТОВЫМИ ГЛАЗАМИ». Яркий баннер колышется на ветру.
Тук… тук… тук… Сердце отбивает дробь в висках.
Палатка стоит, но внутри — ни души. На прилавке, на грязной скатерти, лежит одна-единственная кукла. Раздетая. Её тёмные волосы спутаны и жирные. По лицу из фарфора размазаны грязные подтёки, будто слёзы, смешанные с сажей. Тканевое тело разорвано в нескольких местах, и из ран торчит жёлтая, истрёпанная набивка.
Я резко оглядываюсь, сканирую лица в толпе, тени между палатками. Пусто.
Рука тянется к кукле. Пальцы сжимают холодный фарфор, поднимают её к глазам. На шее болтается бирка. Бумажная, самодельная. Надпись выведена неровными, знакомыми до жути буквами:
ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ КУКЛА.
Мир на мгновение замирает, затем сжимается до размеров этой этикетки, до этих пяти слов. Пальцы разжимаются сами собой. Кукла с глухим стуком падает на траву.
Я закрываю глаза. На долю секунды. Когда открываю — вижу его.
Сквозь мельтешение толпы, в двадцати метрах, он стоит и смотрит прямо на меня. Не шевелится. Просто стоит.
Это он.
Бенни.
Рука вырывается из-под куртки. «Глок» тяжёлым, уверенным движением встаёт на линию прицела.
