пойду».
Он складывает руки на груди, и его поза говорит сама за себя: спорить бесполезно. «Филлипс, оденься, чёрт побери, и садись в мою машину. Мне нужно отвезти тебя к шефу».
Эти слова действуют как удар тока. Я резко сажусь — слишком резко — и боль пронзает бок, вырывая у меня сдавленный крик. «Боже…» Шеф. Значит, конец. Либо увольнение, либо гаишники у двери, либо направление в психушку. Они не могут верить тому ублюдку, конечно, не могут. Но лом-то нашли. В моей машине.
«Тот… тот парень? Он выжил?» — выдыхаю я, уже боясь ответа.
Диллон кивает, тяжело проводя ладонью по лицу. Под его глазами залегли тёмные, чёткие тени, которых раньше не было. Он выглядит измотанным. Измотанным мной. Я — как кислота, разъедающая всех, кто подходит слишком близко.
«Он в реанимации. Но стабилен. Жив», — его голос плоский, без эмоций. «Пять минут. Оденься. Встретимся внизу».
Он разворачивается и уходит, оставляя дверь приоткрытой. В тишине, что следует за его уходом, я сижу и смотрю на ключ в своей ладони. Он тёплый от его руки. Я сжимаю его, пока металл не впивается в кожу. Потом медленно, преодолевая боль и желание снова свернуться калачиком, начинаю искать что-то, что можно надеть. Что-то, в чём меня не будут узнавать.
Не могу заставить колено перестать подпрыгивать. Оно само по себе, нервный моторчик, встроенный прямо под кожу. Я не хочу здесь находиться. С того момента, как мы вошли, взгляды прилипли ко мне, липкие и неотрывные, провожают по всему участку. Я подняла руку, сделала вид, что смотрю в невидимый объектив, и спросила: «Хотите селфи на память? А то потом не докажете, что видели ту самую сумасшедшую». Шутка не взлетела. Теперь Диллон смотрит на меня из своего кресла в метре от меня, и в его взгляде — не ярость, а усталое раздражение.
«Можешь перестать дёргать ногой, Джейд? Ради всего святого». Он зажимает переносицу большим и указательным пальцами, и я подавляю улыбку, которая пытается прорваться наружу. Мне нравится, когда он называет меня просто Джейд. Тот налёт суровой, молчаливой заботы, что был в машине, испарился, как только мы переступили порог.
Дверь в кабинет с силой распахивается, и мимо нас, не глядя, проходит шеф Стэнтон. Он грузно опускается в кресло за своим столом, швыряет папку на столешницу и подталкивает её ко мне.
«Что это?»
«Медицинское заключение. Адам Мэйн».
Я открываю папку. На первой странице — фотография. Тот самый придурок с рынка. Адам Мэйн. Его лицо теперь разбито, опухло и перекошено болью, но это он.
«Характер травм не соответствует физическим возможностям человека твоего телосложения, — голос Стэнтона режет воздух, как наждак. — Скорее всего, его сбил автомобиль. Грузовик, как ты и утверждала».
«Так я и говорила», — бормочу я себе под нос и тут же получаю лёгкий, но ощутимый толчок ботинком Диллона по голени. Предупреждение.
Я листаю страницы. Медицинские термины мелькают, вплетаясь между понятными словами: коллапс лёгкого, оскольчатый перелом бедренной кости, размозжение грудной клетки, грудина, ключица, тазобедренный сустав, внутреннее кровотечение вследствие разрыва почки… Список бесконечен, каждый пункт — повесть о боли.
«Как он выжил — для врачей загадка, — говорит Стэнтон, и в его голосе нет ни капли сочувствия. — Но для тебя, Филлипс, это хорошо. Пока он дышит, у нас есть шанс получить показания, когда он придёт в себя».
«Значит, я свободна? — не могу сдержать надежду в голосе. — Могу вернуться к работе?»
Стэнтон откидывается в кресле, и его лицо становится каменным. «Не буду врать, Филлипс. Ты устроила адское шоу на ярмарке, полной гражданских. Бабушек, детей. А теперь этот лом, полумёртвый мужик… это не лучший пиар для нашего участка. И это ещё не конец. Мне нужно, чтобы ты взяла вынужденный отпуск. До тех пор, пока с этим делом не будет полной ясности. Ты слишком вовлечена. Слишком лично. Так что нет, ты не оправдана. Пока нет».
Я открываю рот, готовый поток возражений уже подступает к горлу, но он резко поднимает руку, останавливая меня. «Не спорь. Это не просьба. Это приказ».
В тишине, что воцарилась после его слов, звучит голос Диллона. Спокойный, но твёрдый. «А я?»
Стэнтон наклоняется вперёд, упираясь сцепленными руками в стол. Его взгляд переходит с меня на Диллона. «Ты, Скотт, остаёшься на этом деле. И будешь копать до дна. Выясни, вернулся ли тот ублюдок из прошлого Филлипс, чтобы поиграть с ней в кошки-мышки. И если да… — его голос становится тише, но от этого только опаснее, — мы пришьём его к стенке. Раз и навсегда».
Мои мысли — это рой разъярённых ос, жужжащий в черепе. Они не складываются в слова, только в навязчивый, бессмысленный гул. Я не могу думать. Не могу сидеть. Всё, что мне остаётся — это вышагивать по гостиной, от стены к стене, как хищник в клетке. Я свожу Диллона с ума, и сама схожу с ума от этого замкнутого круга.
«Я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать», — вырывается у меня жалобное, раздражённое нытьё, обращённое к его спине. Он сидит, согнувшись, локти на коленях, и потирает ладонью щетинистый подбородок. Звук шершавой кожи о кожу кажется невероятно громким.
Он поднимает на меня взгляд. Не сердитый, а усталый до мозга костей. «Сейчас у тебя нет выбора, Джейд. Этот ублюдок явно играет в какую-то свою игру. Он подбросил улики, он манипулирует фактами. Кто знает, какая у него следующая карта в рукаве. Выходить сейчас — это не риск. Это самоубийство». Его голос звучит низко, почти без эмоций, но в этой ровности — стальная, непреклонная воля. «Я не позволю тебе себя подставить. И я не буду рисковать тобой. Понятно?»
Я знаю, чего хочет Бенни. Я знаю это лучше, чем собственное имя. Он хочет вернуть свою грязную маленькую куклу. Вернуть её в ту клетку, из которой, как ему казалось, она уже никогда не вырвется. Всё это — спектакль. Проверка. Ловушка, расставленная специально для меня.
«Я хочу, чтобы ты пообещала мне, — его голос становится тише, но не мягче. — Обещала, что останешься здесь. Будешь есть. Будешь спать. И позволишь мне делать мою работу. Дашь мне время вывести его на чистую воду».
Я закатываю глаза и с раздражением махаю рукой, будто отгоняя назойливую муху. «Хорошо, хорошо. Обещаю». Слова вылетают механически, капитуляция без внутреннего согласия.
«Джейд», — он произносит моё имя как предупреждение, и в этом одном слове — вся его недоверчивость и вся его тревога.
«Обещаю!» — повторяю
