Палец ложится на спуск.
«БЕННИ!» — крик разрывает мне горло.
Я делаю шаг вперёд. Он не двигается. Его глаза — две чёрные, бездонные дыры — не отрываются от моих. В них нет страха. Только пустота и… ожидание. Он будто ждёт. Ждёт, когда я подойду ближе. Ждёт выстрела.
Крики вокруг сливаются в сплошной шум. Тела мелькают, как в замедленной съёмке, создавая сюрреалистичный, размытый фон. Я приближаюсь. Он ухмыляется. Губы, которые знали каждую мою клетку, растягиваются в знакомой, извращённой усмешке. Он медленно проводит языком по нижней губе. Его густые, неухоженные кудри падают на лоб.
И в этот момент…
УФФ!
Что-то тяжёлое и стремительное врезается мне в бок. Ребра взрываются белой, ослепляющей болью. Я лечу вперёд, и мир переворачивается. Земля бьёт по лицу, забивая рот едкой, холодной грязью. Воздух вышиблен из лёгких. Я пытаюсь кашлять, давится комьями земли.
Шум вокруг нарастает, сливаясь в оглушительный гул. На меня наваливается тяжёлый вес, прижимая к земле.
«Подозреваемый обезврежен!» — громовой, чуждый голос гремит прямо над ухом.
Я отчаянно выкручиваю голову, ищу то место. Там, где он стоял, — пустота. Чистая, зияющая пустота. Будто его и не было. Призрак.
«Отпусти… Это он!» — хриплю я, лёжа щекой в грязи.
«Я коп! Отпусти, чёрт возьми! Это ОН!» — крик выходит сдавленным, вены на шее наливаются кровью.
Почему никто не слышит?
Холод металла смыкается на запястьях. Меня грубо поднимают на ноги. Молодой офицер в полной форме смотрит на меня с глупой, самодовольной ухмылкой, будто только что выиграл приз. Идиот.
Я лихорадочно оглядываю толпу, то пустое место — ничего. Ни тени.
«Я детектив Филлипс и преследовала опаснейшего преступника!» — шиплю я, и каждое слово отзывается острой болью в боку. Если это сломанное ребро — этот придурок за это ответит.
«Я его поймала! Я его видела!»
«Филлипс? Снимите с неё наручники». Голос Маркуса, как глоток воздуха.
«Человек… из магазина кукол… Он здесь», — выдыхаю я, хватая его за рукав. «Закройте всё… Никого не выпускайте…»
Мир начинает плыть. Лицо Маркуса двоится, расплывается. Его голос доносится как сквозь воду. Небо над головой начинает медленно, неумолимо вращаться, набирая обороты.
И...
«У меня новое платье для моей замечательной куколки», — говорит он, и его голос звучит как шуршание паутины в темноте. «Хочешь увидеть?»
Нет. Я хочу его надеть. Я замерзла. Холод проник уже в кости, превратил суставы в стекло, а мышцы — в тяжёлые, негнущиеся канаты. Воздух в камере — ледяное, сырое желе.
«Мне нужно одеяло, Бенни», — бормочу я, и челюсть дергается в мелкой, неконтролируемой дрожи. Зубы выстукивают сухой, безумный стук по эмали.
Он бросает платье, над которым копошился для Мэйси, на верстак. Звук падающей ткани кажется неестественно громким. Он поворачивается, и его шаги отдаются гулко по бетону, приближаясь к решётке.
«Бенджамин», — его голос — низкое, предупредительное ворчание. «Сколько раз, блядь, тебе повторять?»
«Я замерзаю, Бенджамин», — выдавливаю я, пытаясь вложить в голос ту покорность, что он жаждет. Мольбу. Может, где-то в той чёрной, мёртвой мышечной ткани, что он называет сердцем, найдётся капля милосердия.
«Мне нравится, когда тебе холодно, — размышляет он вслух, и его взгляд скользит по моему обнажённому телу, изучающе, как коллекционер. — Кожа становится… фарфоровой. Сквозь неё проступают голубые жилки. Красиво».
«Это называется гипотермией, Бенджамин», — шиплю я, растирая ладонями плечи, бёдра. Кожа под пальцами холодная и зернистая, как мрамор. Трение почти не рождает тепла.
«Я могу тебя согреть».
Его предложение, произнесённое с низким, животным рыком, вызывает не страх, а глухое, физическое отвращение. Если бы из моих слёзных протоков сейчас выкатилась слеза, она бы замёрзла на скуле, как бусина льда. Но мысль… Мысль о его тепле, об этом живом, пышущем жаром массиве плоти, прижатом к моей окоченевшей коже… Она не отталкивает. Она манит. Тупо, примитивно, на уровне спинного мозга. Тепло. Может, после он оставит свой свитер. Грубый, пропахший им, но тёплый.
«Хорошо», — выходит у меня, тихо, на выдохе.
Он поднимает голову, и его глаза — две узкие щели — впиваются в меня. «Что?»
«Хорошо», — повторяю я громче и отступаю от двери, давая ему пространство.
Звон ключа. Скрип петли. Он внутри, и его присутствие мгновенно заполняет камеру, вытесняя и без того скудный воздух. Он раздевается быстро, нервно, сбрасывая одежду на грязный пол. Я смотрю, как падают джинсы, футболка, и мечтаю зарыться в эту груду ткани, впитать остаточное тепло его тела.
Я подхожу. Тепло от него исходит почти волнами, обжигая мою ледяную кожу, как пар. Я поднимаю руки, обвиваю его шею. Он на мгновение замирает, мышцы спины и плеч напрягаются под моими пальцами, а затем — расслабляются. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в рёбра, и он поднимает меня. Я инстинктивно обвиваю его бёдра ногами, прижимаясь всей поверхностью тела к его животу, груди. Так тепло. Невыносимо, божественно тепло.
Его кожа обжигает мою, вызывая сначала боль — резкую, как от ожога, — а затем медленное, разливающееся таяние, которое проникает глубже, к самым костям, растворяя внутреннюю дрожь. Он отходит к койке и садится, усаживая меня сверху, прижимая к себе. Я извиваюсь, пытаясь увеличить площадь контакта, втиснуться в него. Его член, полуэрегированный, тёплый и упругий, давит на мою лобковую кость, а затем, по мере его возбуждения, начинает пульсировать и увеличиваться, упираясь в промежность.
Он становится резче, нетерпеливее. Руки скользят под мои ягодицы, он приподнимает меня и с силой насаживает на себя. Мы оба издаём резкий, шипящий звук на выдохе — он от удовольствия, я от внезапного, грубого вторжения и контраста температур: его горячая, твёрдая плоть внутри моих ледяных, неподготовленных внутренних мышц.
В этот момент мне всё равно. Мозг отключается, остаётся лишь древний, рептильный отдел, жадно впитывающий тепло. Я начинаю двигать бёдрами, растирая клитор о его лобковую кость, ища хоть какого-то трения, которое он редко даёт. Его глаза, обычно пустые, расширяются от удивления.
Он отвечает укусом. Его зубы впиваются в дельтовидную мышцу моего плеча, прокалывают кожу, смыкаются. Острая, яркая боль, а затем тёплая струйка крови, текущая по руке. Его грубые ладони сжимают мои сиськи не для стимуляции, а с жестокой, собственнической силой, так что соски болезненно сдавливается под пальцами. Но это тоже источник тепла — его горячие ладони на моей коже.
«Я кончаю», — его стон грубый, хриплый. «Я, блядь, сейчас кончу».
Он издаёт низкий, гортанный рык, его руки как тиски сжимают мои бёдра, фиксируя меня. Мышцы его живота и бёдер напрягаются, таз дёргается вверх короткими,
