том конце повисло молчание. Лукас знал, что это значит.
— Ты уже читала? — спросил он.
— Нет. Не могу. Я просто... — Она замялась, и голос стал тише: — Я хочу открыть его, но не одна.
Пауза.
— Я могу быть у тебя через двадцать минут, — сказал он.
Она снова улыбнулась — на этот раз искренне, с теплом.
— У тебя хороший тайминг, мистер Блэквелл.
— У тебя — хороший инстинкт, мисс ДеСантис.
Связь оборвалась, но комната больше не казалась такой темной.
Эмми посмотрела на дневник. Он все еще был закрыт. И вдруг ей стало чуть легче — как будто она знала, что теперь сможет.
Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Эмми уже ждала, сидя на диване, в который раз вертя дневник в руках, но не открывая. Когда Лукас вошел, она кивнула ему в знак приветствия, но не встала. Он замедлил шаг, остановился у двери в комнату, оглядел комнату, словно проверяя, в каком состоянии ее мысли.
— Это не только для нас, — сказала она, также, не вставая. Голос был тихим, почти неразборчивым. — Это для всех нас. Для всего, что мы когда-то были, или могли бы быть.
Лукас, не сказав ни слова, прошел к дивану и сел рядом. Взгляд его скользнул по комнате, потом вернулся к Эмми. Он заметил ее нервное движение с дневником в руках и знал, что она ждала именно этого момента — того, чтобы разделить его с ним.
— Ты не должна это делать, если не готова, — сказал он мягко, но с таким пониманием, что она почувствовала, как груз чуть спадает с ее плеч.
Эмми покачала головой.
— Я готова. Просто... не могу поверить, что это действительно происходит. Мы так близки, но так далеки от них, от всего, что было. Я в голове все время вижу ее. Анжелу. И этот дневник... он как мост между нами, но и как камень на сердце.
Лукас молча протянул руку и аккуратно взял у нее дневник, положив его между собой и Эмми. Он не торопился, не открывал его сразу. Тихо сказал:
— Мы не можем изменить их историю, Эмми. Но мы можем понять, что было за этой историей. То, что осталось в этих страницах... это не просто ответы. Это кусочки их души. И твоя тоже.
Эмми почувствовала, как ее плечи расслабляются. Голова немного прояснилась. Вопросы, что крутились в голове, стали чуть понятнее.
— Ты тоже часть этой истории, знаешь? — продолжил Лукас. — Ты ведь тоже искала, почему это важно. Почему ты не могла оставить это все в прошлом. Это не просто расследование. Это твоя связь с ними. Ты с ними.
Она посмотрела на него, на его лицо, которое было таким же усталым, но все-таки с тем светом, который говорил о чем-то важном. Лукас был рядом. Это было важно.
— Я боюсь, что ничего не найду, Лукас. Что все это — лишь пустые слова. Что это будет просто обрывки чьей-то жизни, и мы не сможем понять, что произошло на самом деле.
— А что если важно не то, что произошло, а то, как мы это воспринимаем? Как мы можем держать их память? Я думаю, что ты уже нашла кое-что, Эмми. Ты нашла силу... для этой истории.
Она молча кивнула. Его слова обвили ее, как тихий шепот, в который она начала верить. Это не был просто исследовательский процесс. Это был ее путь, ее попытка понять, что остается после смерти, что сохраняется в воспоминаниях.
Лукас положил руку на ее ладонь, не заставляя ее почувствовать давление. Просто так, как два человека, которые понимают друг друга.
— Ты будешь готова, когда поймешь, что готова, — сказал он, тихо, и ее дыхание стало ровнее.
Эмми закрыла глаза на мгновение. Она почувствовала, что теперь это было не так страшно. Этот путь был не только ее, он был и его.
Сделав глубокий вдох, она открыла дневник.
Пальцы Эмми дрожали, когда она раскрыла первую страницу. Бумага была плотная, пожелтевшая, но хорошо сохранилась. Почерк — четкий, уверенный, немного наклоненный — был незнакомым, но ощущался личным. Как будто Анжела, пером и чернилами, тянулась сквозь время, чтобы быть услышанной. На самой первой странице — год начала дневника, 1924. Первая запись это подтвержала:
«Прошел год, как я стала вдовой. Я больше не верю, что справедливость существует. Я больше не жду, что кто-то накажет виновных. Поэтому я начну писать. Если я исчезну — пусть кто-то другой однажды узнает имена. Истинные имена».
— Это не просто дневник, — прошептала Эмми. — Это… расследование. Нет — хроника.
Лукас наклонился ближе, внимательно вчитываясь вместе с ней в текст. Страница за страницей раскрывала аккуратно структурированную летопись. В начале каждой новой записи — имя, возраст, дата, иногда краткое описание.
«Риккардо Бьянки, 34 года. Найден мертвым на причале. Пуля в затылок. Работал на Вито Манчини, числился исчезнувшим две недели. Смерть не расследована. Запись в газете: “Происшествие, связанное с пьяной дракой”. Ложь. Его убили, потому что он знал про товар в ящиках с рыбой».
«Джина Моретти. 22 года. Сестра Луки Моретти. Убита, когда пыталась обратиться в полицию. Ее нашли на улице в Гарлеме. Признали случайной жертвой ограбления. Ее пальцы были сломаны. Ее сердце — тоже».
«Питер дель Торре. 41 год. Бывший полицейский. Начал говорить о коррупции. Через месяц пропал. Нашли обгоревшие останки в районе доков. Не установлено. Не признано. Кто-то молчит. Я нет».
Эмми перелистывала страницы все быстрее, вцепившись в дневник, как будто он давал ей кислород. В книге были десятки, сотни имен. Мужчины, женщины, подростки. Простые люди, те, кто пытался выжить, и те, кто был неугоден. Их истории были короткими, но разящими, как удары.
— Это как… книга памяти, — прошептала она. — Она вела ее втайне. Писала, чтобы… чтобы никто не забыл.
Лукас кивнул, его взгляд стал стеклянным. Он знал, что чувствует Эмми. Это был не просто документ — это был хрупкий, но отчаянный протест.
— Это все... слишком точно, — сказал он. — Она знала, кто кого убил. Откуда?
Эмми медленно покачала головой.
— Она жила рядом с этим. Видела. Слышала. А может, кто-то рассказывал ей. Может, Данте. Или другие женщины. Или она сама искала. После Альдо она не могла остановиться…
На одной из страниц, более аккуратно написанной, значились слова:
«Когда тебе больно — ты хочешь знать, почему. Когда ты знаешь — ты не можешь молчать. Если я когда-нибудь исчезну — найдите эту книгу. И знайте: я не замолчала. Я просто ушла раньше».
Эмми закрыла
