либо мертвы, либо… лучше бы исчезли. Как твой муж…
Анжела побледнела.
— Его убили, Лаура. Просто так. Как будто он был пылью.
— Он был не просто так, — тихо сказала Лаура. — Но ты же знаешь, в какой игре он играл. Там не бывает простых смертей. Или честных.
— А Данте? Он тоже играл в это?
Лаура покачала головой. Ее голос был твердым:
— Данте играл, чтобы выжить. Сначала — мы все. Потом — вы. Вы были его последним шансом выбраться. И он выбрал вас.
Они снова замолчали. Только где-то в доме скрипнула половица — старый дом дышал, будто тоже слышал этот разговор.
Анжела чуть подалась вперед:
— Сколько у нас времени?
Лаура ответила не сразу. Сняла со стола чайник, наполнила две кружки. Одна с простым травяным настоем, пахнущим мятой и сушеными яблоками.
— Пока Данте не встанет на ноги — вы здесь. Потом решим. Тут тихо. Но тихо не вечно. Люди приезжают, спрашивают. Не прямо — косвенно. Ты знаешь, как это бывает.
Анжела кивнула. Она знала.
Лаура посмотрела на нее чуть мягче:
— Но пока вы под моей крышей — никто вас не тронет. Обещаю.
И это была не просто вежливость. Это было обещание — фермерское, упрямое, тяжелое, как сама земля, на которой стоял этот дом.
* * *
Пахло яблоками. Свежими — с дерева — и сушеными, разложенными на решетке у окна. Комната была полутемной: шторы прикрывали солнечный свет, не давая жаре проникнуть внутрь. За открытым окном лениво тянулся ветер, колыхая белую занавеску и донося с собой звуки — ржание лошади, щелканье досок, редкие шаги по гравию.
Анжела сидела на краю кровати, держа в руках миску с водой и сложенное полотенце. Данте, сжавшись под одеялом, спал неровно, его лицо еще оставалось бледным, а щетина подчеркивала тень на впалых щеках. Но дышал он глубже. И уже пару раз открывал глаза.
Она заменила компресс и мягко коснулась его лба.
— Ты дома, — шепнула. — Все хорошо. Мы живы.
Он не ответил, но пальцы слегка шевельнулись под одеялом — будто услышал.
Позже, когда солнце перевалило за полдень, Анжела услышала голос Лауры. Та разговаривала с кем-то у двери — быстро, коротко. Потом послышались шаги на лестнице, и женщина вошла в комнату с чашкой бульона.
— Ему нужно поесть. Хоть пару ложек.
Анжела взяла чашку. Лаура поставила руку ей на плечо.
— Он крепкий. Но не железный. Не гони. Пусть сам вернется.
И ушла, оставив их вдвоем.
* * *
Первое, что услышала Анжела — был сиплый голос:
— Ты все еще здесь?
Она вздрогнула. Данте лежал, приоткрыв глаза, смотрел на нее мутным, но теперь уже осознанным взглядом. Их предыдущий разговор явно стерся из его памяти.
— А ты, — ответила она, — все еще жив. Чудо.
Он попытался улыбнуться, получилось криво.
— Где мы?
— У твоей сестры.
Он моргнул. Долго.
— Лаура…
— Она тебе не сказала «я же говорила» — но было близко.
Он усмехнулся, но тут же закашлялся. Анжела подняла его и поднесла ложку с бульоном к губам.
— Пей. Не геройствуй.
Он повиновался, отпив немного. Потом прошептал:
— Девочки?
— Спят. В соседней комнате. Лаура устроила их рядом со своей спальней. Вивиан не отпускает медвежонка ни на минуту.
— Спасибо, что не бросила, — хрипло сказал он.
Она смотрела на него внимательно:
— Я думала, ты умер у меня на руках. Я ехала в этой машине и не знала, дышишь ли ты.
Он закрыл глаза, в его лице отразилась боль, не физическая — та, что копится внутри, когда слишком многое случилось, и нет слов, чтобы все объяснить.
— Я не могу вернуть тебе Альдо, — прошептал он. — Не могу вернуть вам то, что было. Все, что могу — это…
— Жить, — перебила она. — Быть. Не исчезать, как остальные.
Он открыл глаза. Глубокий, уставший взгляд, но живой.
— Я не исчезну.
Она взяла его руку — костлявую, но все еще сильную — и впервые за много дней почувствовала, что, возможно, действительно есть еще что-то впереди.
— Тогда давай начнем с малого, — сказала она. — Поправляйся. И расскажи мне, наконец, все.
Он кивнул. И, может, впервые за все время — по-настоящему — уснул.
* * *
Воздух был густым и прохладным — один из тех августовских вечеров, когда жара наконец отпускает, уступая место прохладным росам и запахам земли. Легкий ветер колыхал траву на склоне, где за домом начинались яблоневые деревья. Фонарь над крыльцом светил тускло, словно устал за день, но его хватало, чтобы видеть — ступеньки, старый качающийся стул, тонкую фигуру Лауры в вязаной кофте.
Данте вышел осторожно, держась за перила. Двигался он медленно, но уже без посторонней помощи. Белая рубашка висела на нем свободно — Лаура дала одежду умершего мужа, потому что одежда брата была изрезана и в крови. Волосы отросли, щеки все еще впалые, но глаза снова были его — внимательные, цепкие, думающие.
— Смотри, кто у нас воскрес, — произнесла Лаура без приветствия.
Он усмехнулся, чуть хрипло, и сел рядом на ступени. Некоторое время они молчали — слушали звуки деревни: сверчков, хруст веток под чьими-то лапами в темноте, тихий скрип ветра в чердачных ставнях.
— Спасибо, что приютила, — сказал он, глядя вперед.
— Не приютила бы я — Анжела меня сожгла бы взглядом, — ответила она спокойно. — Да и ты бы все равно сюда приехал. Мы оба знали.
Он чуть покачал головой:
— Я не знал, что ты осталась здесь. Думал, ты уехала обратно. В Сиракузы.
— Уехала. А потом вернулась. После смерти отца. Дом был в запустении, но земля — хорошая. Работы много. Молчания еще больше.
Она сделала паузу, потом повернула к нему голову.
— Я думала, ты погиб, Данте. Тогда, год назад.
— Почти.
— Я получила письмо от кого-то из ваших. Сказали, ты исчез. Без следа. Что тебя, может, нашли федералы, а может — свои же.
Он ничего не ответил. Только взглянул на небо — в тугую чернильную пустоту, где звезды прятались за облаками.
— Я молилась, чтобы ты был жив, — сказала она тише. — Но потом начала молиться, чтобы ты не вернулся.
Он посмотрел на нее. Лаура говорила спокойно, как будто констатировала погоду.
— Потому что знала: если ты вернешься — это значит, что все стало совсем плохо.
— Все стало плохо, — согласился он. — Но не так, как ты думаешь.
Она фыркнула:
— Уверена, ты расскажешь. Рано или поздно. Хотя я не уверена, что хочу знать.
Данте помолчал. Потом спросил:
— Ты видела детей?
— Лоретта уже обошла кур. Вивиан — та
