еще командир. Они в порядке. Но... они ведь думают, что ты их дядя? Не новый муж мамы?
Он кивнул.
— Лучше так. До поры.
— До какой поры?
— Когда они смогут вынести правду. Или когда нам уже будет нечего терять.
Лаура прикрыла глаза. Поджав губы, она медленно выдохнула:
— Я тебя не сужу, брат. Но ты притащил к себе на голову бурю. Ты и сам знаешь.
Он не стал спорить. Только тихо произнес:
— Я не мог оставить их. Ни ее, ни детей.
— Я знаю. Потому и впустила. Но не забывай — здесь, на ферме, у нас мир. Пока что. А ты пришел с огнем.
Он кивнул, и в его лице промелькнула тень, не страх — скорее, память.
— Поэтому я остался жив.
— Чтобы принести еще больше огня?
Он посмотрел на нее.
— Чтобы однажды этот огонь стал светом.
Они замолчали. Над головой прошумела сова, унесшись в темноту. Где-то далеко залаяла собака.
Лаура встала первая.
— Не знаю, брат, станет ли он светом. Но у тебя есть шанс. И, может быть, именно Анжела — твой единственный путь не стать таким, как все мы думали.
Она ушла в дом, оставив его одного. Данте остался сидеть на крыльце. И, может быть, впервые за долгие годы не думал ни о мести, ни о планах. Только о том, как пахнут яблоки, когда ты жив.
* * *
День был тихим — ленивое солнце просачивалось сквозь занавески в доме, пахло хлебом, который Лаура пекла с утра, и высохшими яблоками на чердаке. За окнами слышался шелест травы и шелест детских голосов.
Данте нашел их под раскидистой сливой — Лоретта сидела, скрестив ноги, и что-то рисовала на земле палочкой. Вивиан копалась в траве, будто искала клады. Обе были босые, в простых платьицах, которые Анжела за ночь подшила из старых наволочек. На щеках — пыль, в глазах — любопытство.
Он подошел медленно, все еще прихрамывая. Девочки подняли головы.
— Привет, — сказал он.
Вивиан вспыхнула улыбкой и кинулась к нему:
— Дядя Данте!
Он подхватил ее на руки — легко, как раньше, и почти сразу почувствовал, как больно отозвалось в боку. Но виду не подал.
— Осторожно, — тихо выдохнул.
— Ты снова болеешь? — нахмурилась она, заглянув ему в лицо.
— Уже лучше, малышка. Я почти как новый.
Лоретта тем временем молча поднялась. Подошла ближе, внимательно смотрела на него. Ее взгляд был серьезнее, чем у матери.
— Мама сказала, ты теперь с нами останешься, — произнесла она спокойно.
Он кивнул.
— Если вы не против.
— Мы не против, — сказала Вивиан, уткнувшись носом ему в шею. — Ты пахнешь как папа.
Эти слова словно прошли сквозь него. Он медленно опустил девочку на землю и опустился на корточки перед ними.
— Послушайте, — начал он, глядя сначала на Лоретту, потом на Вивиан. — Я не знаю, насколько вы понимаете, что происходит. И, может, пока вам не нужно знать все. Но одно я должен вам сказать точно.
Обе смотрели на него, затаив дыхание.
— Я не просто пришел на пару дней. Не просто в гости. Я здесь, потому что хочу быть с вами. Помогать вам. Защищать. Быть рядом. Всегда. Насколько это возможно.
Лоретта прищурилась:
— А мама не против?
— Мама знает. И я с ней говорил. Мы многое пережили. И теперь... мы вместе. Как семья.
Вивиан подалась вперед:
— А ты умеешь доить коров?
Он усмехнулся:
— Научусь.
— А стрелять умеешь?
— Умею.
— А лошадь? — спросила Лоретта. — Ты умеешь ездить верхом?
— Лучше, чем спать, — ответил он с легкой улыбкой.
Девочки переглянулись. Потом Лоретта вдруг сказала:
— Тогда ты можешь остаться.
Он засмеялся — по-настоящему, впервые за много месяцев. Звук прозвенел среди деревьев как звон колокольчика.
Вивиан снова прыгнула к нему и обняла за шею:
— Только не уезжай, ладно?
— Не уеду, — пообещал он. И на этот раз — не лгал.
Анжела стояла, опершись ладонями о деревянный перила, и смотрела на то, что происходило у старой сливы. Данте сидел в траве, окруженный дочерьми, и что-то рассказывал им, сдерживая улыбку. Вивиан обнимала его за шею, Лоретта — наблюдала с обычным для нее упрямо-серьезным видом. Он отвечал им мягко, неторопливо, как будто все в этом мире — вся война, вся кровь, вся боль — остались по ту сторону шоссе.
Анжела не слышала слов, но видела жесты. Слышала, как девочки смеются. И как он смеется — не так, как раньше, в баре, с другими мужчинами, не иронично, не затаенно. А легко. Тихо. Почти юношески.
Где-то позади скрипнула дверь. Шаги. Запах пыли, хлеба и ромашкового мыла.
— Они будто знали его всегда, — сказала Лаура, подойдя к ней. В руках у нее был поднос с двумя чашками — пар поднимался от свежезаваренного чая. Она поставила поднос на перила и замерла рядом. — А он — будто всю жизнь мечтал вот так сидеть с ними под деревом.
Анжела молчала. Слов не было. Только это странное чувство внутри — и тепло, и страх одновременно. Как если бы кто-то снял с нее броню, а под ней оказалась живая, дрожащая кожа.
— Прости, но я должна спросить, — вдруг тихо сказала Лаура. — Ты его правда любишь?
Анжела напряглась. Сердце будто споткнулось.
— Я… — она запнулась. — Все случилось так быстро. Мы встретились всего год назад.
— Быстро — не значит неправда, — заметила Лаура. — Но ты ведь только похоронила мужа. У тебя — дети. Он — Данте. Не самый простой человек.
— Я знаю.
— И ты все равно… здесь.
Анжела медленно выдохнула. Подняла глаза.
— Я не искала этого, Лаура. И сначала боролась. Себя ненавидела. Но Данте… он был рядом, когда все остальные отвернулись. Он не спрашивал, не осуждал. Он знал, что я сломана, и все равно остался.
Лаура кивнула. Молча. Долго смотрела на деревья за оградой.
— Я не против вас, — сказала она наконец. — Но мне страшно за него. Он раньше не позволял себе слабостей. Ты — его слабость. И сила тоже, наверное. Но он из тех, кто ради любимых — пойдет до конца. Даже если этот конец его сожжет.
Анжела ответила не сразу.
— Тогда я постараюсь быть тем, ради чего стоит остаться живым.
Лаура чуть улыбнулась — не мягко, но по-своему тепло — и протянула ей чашку чая.
— У нас тут не сказка. Но если вы оба решили остаться — ферма выдержит. Она многое уже видела.
Анжела приняла чашку. От горячего фарфора стало чуть легче.
А в саду, под сливой, Данте вновь засмеялся — будто вспоминая, как это
