дневник, прижав его к груди. Долгое молчание повисло между ней и Лукасом.
— Она не просто писала о мертвых. Она делала их живыми снова, — прошептала она. — Это… невероятно.
— Это опасно, — сказал Лукас, глядя на нее. — Но и невероятно важно.
Она посмотрела на него. В его глазах читалось то же, что и в ее: благоговейный страх, уважение и что-то еще. Тихое понимание, что теперь они несут эту память дальше.
Они пролистали еще десятки страниц. Все то же — имена, даты, причины смерти, адреса. В середине дневника, на 1926 году, почерк Анжелы был все еще уверенным. Она писала страстно, с болью, будто каждую смерть ощущала своей.
«Карло Спинелли, 30 лет. Убит на пороге собственного дома. Полиция утверждает — грабеж. Жена не верит. Я — тоже нет».«Эрнесто Романо. Исчез. Последний раз видели на складе на Саут-стрит. Никто не искал. Его мать жила на Пелл-стрит. Плакала, когда я пришла».«Анна Бьянки. Умерла при родах. Муж — в бегах после стрельбы в баре Мурра. Совпадение? Нет».
Но начиная с 1927 года, дневник начал меняться. Тон становился сухим и бесстрастным. Отдельные строчки теряли эмоции. Будто Анжела уставала — или пыталась отдалиться от боли.
Почерк остался тем же, но строчки будто потеряли голос. Как будто сама Анжела с каждым годом тускнела, уставала, теряла себя в бесконечной череде смертей. В ее словах больше не было ярости — только молчаливое фиксирование. Будто она уже не пыталась что-то донести, а просто вела счет.
Эмми пролистнула еще — теперь заметки стали еще короче, как записи бухгалтера:
«Даниэле Ферреро. 25 лет. Пуля в грудь. Свидетелей нет».«Мария Луккези. Утонувшая. Восточный берег. Утром. Никто не искал».«Джованни Пицци. Пропал. 10 декабря. Мать говорила — что-то знал. Больше никто не говорил».
К 1928 году заметки стали совсем короткими. Почти без деталей. Все чаще — одно имя и дата. Без адресов. Без комментариев.
«Луиджи Боско. 14 марта».«Антония Летта. 2 апреля».«Николо Джанетти. 19 июня».«Франческа Риццо. 3 сентября».
Эмми остановилась.
— Это уже совсем похоже на тот дневник, который дал мне дед, — сказала Эмми тихо. — Только сухая информация. Без боли. Без объяснений. Будто...
— Будто она устала, — закончил за нее Лукас. — Или поняла, что никто не слушает.
Эмми не ответила. Она медленно провела рукой по краю страницы, словно по чему-то хрупкому. Последние записи — совсем краткие, почти шифр.
И в какой-то момент — резкий сдвиг. Последняя полная запись:
«Витторио Манфреди. 21 октября. Зарезан в переулке. Никто не вызвал врача. Полиция прибыла через два часа. Закрыли дело как пьяную драку».
После нее — несколько коротких пометок карандашом, небрежным почерком, скомканным. Словно Анжела уже не могла писать так, как прежде. Или не видела смысла.
«...слишком много…»«никто не хочет знать…»«память — это все, что у нас есть».
И наконец — пустая страница. И еще одна. В самом конце — аккуратно вложенный обрывок бумаги с надписью, почти стирающейся от времени:
«Если ты это читаешь — значит, кто-то все-таки слушает».
Эмми долго смотрела на эти слова. Потом медленно прикрыла дневник.
— Она будто все предвидела. Что когда-нибудь кто-то откроет это. — Или надеялась на это, — сказал Лукас тихо. — До самого конца.
— Думаешь, она до конца вела это сама?
Лукас пожал плечами:
— Возможно, кто-то помогал. Или просто копировал ее стиль. Но все равно — это ее голос. Даже в тишине.
Эмми посмотрела на дневник. Страшный и священный. Бесценный.
— Я теперь точно знаю, что ее голос должен быть услышан. Она этого заслуживает. Все они — заслуживают.
Эмми молчала. Сидела за столом, положив ладонь поверх закрытого дневника, будто пыталась удержать в себе все то, что вытекало наружу, стоило лишь чуть ослабить хватку: страх, растерянность, горечь.
Лукас стоял у окна, рассеянно глядя на улицу. Его силуэт отражался в стекле — такой же неясный, как и будущее, в которое они теперь шагали с этим грузом памяти.
— Знаешь, — наконец произнесла Эмми, — я думала, что когда найду что-то настоящее, важное… я буду знать, что делать. Что дальше. — А теперь не знаешь? — мягко спросил Лукас, не оборачиваясь.
— Нет, — она покачала головой. — Я даже не уверена, что имею право что-то с этим делать. — Потому что это слишком большое? — Потому что это слишком живое. Эти люди… — Эмми кивнула на дневник. — Для кого-то они просто имена на старой бумаге. А для кого-то — дед, прабабушка, потерянный брат. Жизнь. Боль. И если я сейчас начну ковыряться в этом, рассказывать, писать статьи, собирать доказательства... я разрушу чьи-то мифы. Чью-то память.
Лукас подошел ближе, присел рядом. На столе мерцала лампа, отбрасывая мягкий свет на его лицо.
— А если наоборот? — тихо сказал он. — Если ты не разрушишь, а восстановишь? Может, кому-то это даст ответ. Может, кто-то, как ты, наконец поймет, кто он и откуда. — А если нет? — Эмми смотрела прямо на него. — А если я просто подниму пыль? Открою раны, которые никто не просил открывать?
Повисла тишина. Только часы на стене тихо отсчитывали секунды.
— Сколько нас таких? — сказала она почти шепотом. — Таких, как я. Кто не знал, что у бабушки был другой отец. Что дед вырос под чужим именем. Что фамилии в нашей семье были не просто буквами на почтовом ящике, а щитом. Щитом от врагов. От прошлого. От правды. — Я думаю, много, — ответил Лукас. — Особенно у тех, чьи корни — из таких мест, как Литтл Италия. — И что мы с этим делаем? — Эмми подняла глаза. — Что ты бы сделал?
Он вздохнул, наклонился ближе.
— Я бы не принимал решение сразу. Просто… подышал с этим. Побыл рядом. Дал памяти зазвучать, как она хочет. И посмотрел, кто откликнется.
Эмми чуть улыбнулась. Усталой, почти невидимой улыбкой.
— Это очень по-писательски, мистер Блэквелл. — А ты теперь архивариус, мисс ДеСантис. Хранительница памяти.
Она посмотрела на дневник. И уже чуть тише, почти про себя, сказала:
— Значит, начнем с этого. С голоса. С того, что хотела рассказать Анжела. — А потом? — А потом — посмотрим, кто услышит.
Глава 11. Сказка, что почти стала былью
Ферма вдовы Карезе, округ Уэстчестер, север штата Нью-Йорк. Начало августа 1924 года
Дом был прохладным и тихим — таким, какими бывают дома, в которых привыкли рано вставать. Пахло деревом, мукой и старым железом. Анжела шла по коридору, неся Лоретту и держа Вивиан за руку. За их спинами мужчины перенесли Данте в одну из комнат — просторную, но почти пустую, с широкой кроватью у окна
