мешком за салом. Я сказала, чтоб они подождали до утра, ребенок не умрет». «Я не хочу умирать, я хочу ехать в Мако, за салом! - во все горло закричал ребенок. - А если не пустишь, я плюну на тебя». - И с этими словами мальчик подбежал к матери и плюнул на нее.
Доктору Амаде кровь ударила в голову. Левой рукой он схватил мальчугана за шиворот, а правой дал такую пощечину, что фасолина вылетела из носа. Затем он резко повернулся, возвратился в свою комнату и лег спать. «Убийца, убийца!» - верещала женщина. «Скажите спасибо, что фасоль выпала и вы не опоздаете на мотоцикл», - смеясь, сказала сестра. Женщина схватила ребенка, но в конце коридора угрожающе помахала кулаком. «Погодите, вот вернусь из Мако, вы все у меня тут попляшете!»
Вот какова эта история с фасолиной, пощечиной и мотоциклом. Но оскорбить демократические порядки - это уже не шуточное дело. Удрученный Ференц Ведреш, секретарь партийной ячейки в Больнице святой Каталины, объяснял Йошке Чорбе:
- Не знаю, что и делать - он признался, сам признался, что говорил...
Но ведь это такой хороший врач. Если бывало трудно, всегда можно было рассчитывать на его помощь. И очень странно, что Жилле выступал как свидетель против него. Мне что-то не нравится, когда доктор Жилле уж очень защищает демократию...
- Проверю, - пообещал Йошка Чорба.
Через четыре дня он уже знал все обстоятельства этого дела. Седьмого июня доктор Янош Амаде оперировал Иштванне Пал. Операция была несложная - удаление миндалин. Доктор Амаде в этот день оперировал с семи утра, больная Пал попала в операционную в час дня. Больную усадили, попросили откинуть голову, пошире открыть рот. Доктор Амаде сел перед ней и посмотрел назад через плечо, ожидая инструментов. «В чем там дело?» Санитарка Форбакине испуганно сказала: «Операционной сестры еще нет». - «Какое мне дело, помогайте вы, только поскорее». - «Я не имею права доставать инструменты из стерилизатора». - «Даю вам это право». - «Но я... я не могу...» - «Ах, черт побери! - У доктора Амаде даже кончики ушей побагровели. -Что вы все здесь стоите без дела! Немедленно вызовите старшую сестру! А вы закройте рот, а то простудите желудок». Больная испуганно закрыла рот. Бедняга, она и так, то синея, то зеленея, дрожала от страха, ожидая участливого тона, дружеской поддержки. Вместо этого двухметрового роста главный врач носился по комнате взад и вперед, размахивал руками и кричал: «Что здесь происходит? Что за новое свинство? Как смеет старшая сестра оставлять операционную, когда еще две дрянные операции на очереди... Что они думают? Что я, машина? Или я все могу вынести? Уже половина второго. Хоть бы один раз съесть суп горячим. Так нет. Кому какое дело, что у меня язва желудка? И вообще, кто тут думает о людях?» Больная, которой из-за болей в суставах и истощения нервной системы было предложено удалить миндалины, в страхе закрыла глаза. Она только тогда открыла их, когда дверь операционной приоткрылась и в операционную просунул голову очкастый мужчина с большими усами и в серой рабочей куртке. В руках у него был коричневый деревянный ящик с инструментами. Не обращая никакого внимания на мечущегося по комнате врача, на сидящую в кресле больную, он уверенными шагами направился прямо к окну. «Вам что здесь нужно?» - крикнул ему доктор Амаде. «Починить испорченный запор на окне», спокойно ответил вошедший. «Запор... с ума можно сойти, не видите, что здесь оперируют больных? Когда ее превосходительство операционная сестра соблаговолит явиться, я удалю миндалины у этой больной... Впрочем, как вам угодно, можете чинить. Можете и дверь снять с петель. Стены раздвинуть пошире. Больная, самое большее, потеряет сознание, не так ли? Эта операция все равно уже не получится. Послушайте, я вам сделаю операцию завтра. Хотя это нехорошо. Сейчас вы будете довольны, что освободились, а завтра начнете вздыхать, что это могло быть уже позади. Боитесь, а?» «Боюсь», - откровенно призналась больная. «Имеете основание бояться, потому что операционная сестра появится не раньше восьми часов вечера. Об остальном можете не тревожиться, потому что оно уже касается не вас. А у меня еще одна операция... Что ни день, у нас собрание, и все в рабочее время... Ну, в чем дело?»
Последний вопрос был адресован уже Иштвану Бору, санитару операционной. «Господин главный врач, операционная сестра передала, что она просит вас подождать немного, она сейчас не может прийти, она у главного врача больницы, он вызвал к себе всех членов месткома». «Членов месткома? - закричал вне себя доктор Амаде. - Только членов месткома? А блондинок с голубыми глазами нет? А носящих стельки от плоскостопия нет? Только старшую сестру и во время операции? Возвращайтесь, сейчас же возвращайтесь туда и скажите, что, если она не явится сюда в течение пяти минут, я не знаю, что будет! А вы здесь не вешайте нос, слышите? От часа сиденья в кресле никто еще не умирал. Закрепите ей поскорее голову!» Больная, придя в себя, но все еще бледная, как мел, со страхом смотрела на стеклянные шкафы с инструментами, на длинные кривые ножницы, коробки с марлей и ватой, на иглы и беснующегося доктора в клеенчатом переднике. В ужасе она вспоминала слова молитвы, которую не раз повторяла в детстве: «Боже мой, добрый мой, закрываются сегодня мои глаза...» И, как только доктор произносил что-нибудь или кто-нибудь открывал двери операционной, сердце ее начинало тревожно стучать, и она теснее прижималась к ручке кресла. «Ой, сейчас будут оперировать». Но опасения были напрасны. Старшая сестра передала, что прийти не может, потому что. она председательствует на собрании. Затем главный врач больницы Берталан велел передать, что он просит еще немного подождать. Больше никто ничего не передавал, но старшая сестра не приходила. Тогда доктор Амаде с леденящим кровь спокойствием сказал пациентам. «Сейчас пять часов. Отправляйтесь к главному врачу больницы и скажите ему, что, если через пять минут старшей сестры не будет в операционной, я разнесу всю больницу». В пять минут шестого появилась старшая сестра, приведя с собой в качестве адвоката доктора Жилле, только что избранного председателем местного комитета. «В чем дело, коллега, что случилось?» - с улыбкой поинтересовался Эден. У доктора Амаде даже дыхание перехватило. Он посмотрел на часы, на бледную, как мел, больную, которая, вобрав голову в плечи, сидела в кресле, и его взорвало: «Черт побери...» - остальное уже было известно Йошке Чорбе.
Все это Йожеф
