ним и его товарищами. Скажем, однажды ополченец с позывным Тимур взял в плен нескольких украинских солдат, угрожая им учебной гранатой, которую сам по неосмотрительности взял с собой. Вопрос был лишь в том, что учебных гранат в ополчении не было, боевых – навалом, и где Тимур ее взял, осталось загадкой даже для него самого. А однажды сидели они с парнями на позициях, дежурили, значит, и неведомо как к ним прибежал «нацик». Он был уставший, тяжело дышал, кашлял. В общем, плохо осмотрелся и не понял, что оказался в стане врага.
– Что, – говорит, – хлопцы, сепаров когда гнать будем отсюда?
Потом он замечает, что что-то не так: смотрят на него непонятно, шевроны непривычные на некоторых. Он начинает пятиться, но сзади его подхватывают сильные руки, сажают на кирпичи и крепко сжимают плечи, мол, рассказывай свои военные тайны. «Нацик» проявил благоразумие и все интересное, что знал, выложил как на духу. Надавав ему по роже, но не усердствуя, ополченцы отпустили его.
Из рассказов Егора выходило, что война не такая уж и страшная, и в основном на ней шутят и прикалываются. Мама Уля и Аня понимали, что он просто не хотел говорить о другом, и они поддерживали веселый тон разговора. От этого на душе у всех становилось легче. Вдалеке что-то громыхнуло. Война продолжалась.
После обеда Егор с Аней пошли прогуляться. На улице была настоящая осень, золотая и теплая. Даже хотелось немного бы побольше прохлады. Под ногами валялись большие листья каштанов и кленов, было очень тихо. Народ не суетился, как обычно в теплое еще время года, на улицах и огородах людей не было. Раньше по соседней дороге ездили комбайны, которые завершали уборочную пору, носились грузовики с зерном и цистерны с молоком, а сейчас жизнь замерла. Но Егору почему-то было легко. Он чувствовал себя спокойно. Он чувствовал себя дома.
– Как ты? – спросил Медянов.
– Я в порядке, – приветливо ответила Аня. – Все нормально. Я жива. Это уже повод радоваться… Но что-то не радостно.
Егор приобнял ее за плечи в знак поддержки, потом убрал руку.
– Все наладится, нужно время.
– Наверное. Хотелось бы верить.
– Мне кажется, что есть невидимые весы справедливости. Если ты лишился чего-то, то обязательно потом где-то будет привес, и наоборот. С мамой моей нормально?
– Да. Мы особо не общаемся. Я помогаю по хозяйству, она кормит меня.
– Часто она пьет? – задал Егор вопрос, который очень тревожил его. Он не знал, серьезная ли это проблема. За маму он очень переживал.
– Бывает. Не скажу, что часто. Сядет за столом, нальет стакан, выпьет и смотрит в окно, по тебе горюет.
Мрачно стало вокруг, внутри все сжалось. Медянов не знал, что делать. На его счету на одну загубленную жизнь стало больше. Так ему казалось. Он был именно таким – во всем винил себя. Война немного притупила это чувство, но, увидев, как изменилась мать, Егор почувствовал себя разбитым. Как можно было этого избежать? Мать будет переживать за своего сына всегда, а тут война. На нее это обрушилось, словно потолок. Хрупкие женские плечи не смогли вынести такого груза. Всю жизнь одна растила сына, а теперь каждый день может прийти новость, что его больше нет. Нужна была отдушина.
– И что мне делать дальше? – произнес Егор, спрашивая даже не Аню, а родные улицы станицы. Они-то должны знать ответ. Но улицы молчали, безмолвны были дубы, тополя и акации, лишь поскрипывали ворота дворов, да кошки в испуге разбегались. Ответа не было.
– С ней все будет в порядке, – раздался голос Ани, мягкий и убедительный, правдивый. Она сказала это не затем, чтобы просто утешить. Девушка вложила в эти простые слова всю свою искренность, и Егор поверил, что она права.
– Как вообще у вас обстановка? – спросила Аня.
– Нормально. По сравнению с летом сейчас затишье, иногда стреляют. По городу несколько раз попало. Мы укрепляемся, они тоже. Поговаривают, что скоро мы пойдем в наступление, но пока приказа не было.
Медный не знал, что такого приказа не будет не только в ближайшие недели или, может быть, месяцы, но и годы… Никогда, никогда такого приказа не будет.
– Какие у тебя планы? – спросил Медянов.
Аня напряглась. Ей показалось, что это намек на то, что ей нужно уходить.
– Мне было бы спокойнее, если бы ты была рядом с мамой, – продолжил Егор. – Я понимаю, она тебе никто. Как, собственно, и я…
– Не говори так! Ты спас меня. Я тебе обязана жизнью.
– И тем не менее. Я был бы рад, если бы ты осталась с нами. Ты не служанка, не подруга, не жена. Я даже не знаю, в каком статусе ты могла бы остаться. Вернее, согласилась бы остаться.
– А в каком бы ты хотел? – она спросила это с ноткой надежды и еще чего-то такого, не совсем ясного.
– Я честно скажу, – начал Егор. – Я мало думал о тебе на передовой. Мне не до этого было, но мне кажется, что ты нужна мне. Я хочу попытаться нормально жить, как все люди. У меня жизнь и до войны не особо удачно складывалась, но я должен восстановить все из руин. Возможно, ты мой шанс, но я не знаю, что думаешь ты. Может, я противен тебе. Мы вообще друг друга почти не знаем, и я пойму, если ты уйдешь. И я не хочу, чтобы ты оставалась только из-за своего долга, не притворяйся.
– Мы действительно с тобой почти не знаем друг друга, но я видела, какой ты. Ты – боец, человек, который готов сражаться за справедливость. Я бы не поверила, если бы сама не увидела: ты готов был погибнуть, защищая своих земляков. Один освободил станицу от банды мародеров.
– Аня, это ведь все не главное. Это я во время войны такой, хотя и сам от себя не ожидал. В обычной жизни я другой – неудачник. Не зарабатываю много денег.
– Ну и что? На тебя можно положиться в трудную минуту, и мы с тобой уже через многое прошли.
Егор взял Аню за руку. Она сжала его ладонь сильней, показывая, что он ей нужен. На секунду Медному показалось, что у него прорезываются крылья.
Мать все рассматривала медаль и улыбалась. Она и так гордилась своим сыном, который не побоялся встать на защиту родной земли, но медаль означала, что не только она гордится Егором, но и другие люди. Ему нужно было возвращаться в город на службу.
– Я постараюсь почаще приезжать.
– Я к тебе сама
