него не хватало силы воли окончательно отвязаться от нее. Он уже и сам толком не знал, что чувствует. Он надеялся на Аню, что она поможет отвлечься, но и с ней не особо клеилось, хотя поначалу все казалось таким оптимистичным. Еще этот казарменный режим, будь он проклят. Ну почему все так сложно?..
Егор чувствовал себя одиноким. Недели проносились, как табун лошадей, одна за одной, и все похожие, практически одинаковые. Иногда более светлые, иногда, когда гибли товарищи, более темные. Время слилось в одну неразборчивую массу. Живой и живи, чего тебе еще надо?
* * *
Апрель на Донбассе выдался теплым и сухим. Снег как-то быстро сошел, наполнил реку, плеск которой иногда доносился до города. Улицы постепенно просохли. «Кто бы тогда, летом четырнадцатого года, мог подумать, что мы доживем до весны?!» – сердце Соколова ликовало.
С другой стороны, ему было одиноко, потому что жена и дочь давно, во время войны, уехали в Крым. Они иногда созванивались. От этих звонков становилось еще тоскливее, а ведь со своей женой Владимир познакомился именно весной, в апреле или начале мая. Ее очень не хватало. С ней он мог расслабиться, она внушала спокойствие, здесь – одни небритые рожи, и постоянно надо быть начеку. Война продолжалась, Слава богу, не так интенсивно. С лета прошлого года многое поменялось, в каких-то сферах – даже наладилось. Коменданта Ленинска, коим являлся Сокол, народ любил далеко за пределами города. У него была добрая слава.
Он выезжал из города на юг, в Луганск. Глава республики вызывал на совещания. Обычное дело, рутинная работа.
«Вот бы Аля вернулась… Насколько легче тогда было бы жить», – думал Владимир.
Последнее время он часто вспоминал о жене, даже о дочери меньше. А еще вспоминал детство. В то время все было хорошо, мир был безграничным, неизведанным, манящим и обязательно добрым. Почему так устроена жизнь? В детство нельзя не только вернуться, на него даже невозможно снова посмотреть со стороны, как фильм. Только смутные воспоминания, ощущения, чувства, и со временем все смазывается, пропадает четкость, картинки ускользают.
На перекрестке по первой машине сопровождения открыли огонь. Она вильнула и остановилась. Внутри копошились охранники. С нескольких сторон их обстреливали из автоматов. Через несколько секунд движение в автомобиле прекратилось.
Водитель его машины попытался объехать первое авто, повернул влево и вдавил педаль газа. В этот момент по ним выстрелили из гранатомета. Снаряд попал не точно в машину, а рядом с ней, опрокинув ее на бок. Удар был ощутимый. Автомобиль загорелся. Взрыв как будто произошел не снаружи, а внутри головы Соколова. Он почувствовал себя плохо, потерял контроль над телом, сознание покидало его. Вместе с этим усиливалось чувство боли сразу во всем теле. Лежавшая на боку машина горела, плавился металл. Водитель и охранник не шевелились. Владимир ощутил теплую кровь, заливающую его лицо. Он слышал автоматные выстрелы, по ним еще стреляли. Глаза Сокола закрывались. Ему показалось, что он уже не сможет их открыть и увидеть этот мир.
* * *
Илларион Романович смотрел на Киев со своего балкона. Он сидел в мягком кресле в спортивных штанах и черной майке. Олигарх последнее время чувствовал себя очень близким к народу. Он и сам задавал себе вопрос: «Почему?» Впрочем, Ерофеев нашел для себя ответ: потому что на него многое навалилось: притеснения со стороны власти, давление на бизнес и его самого. Это сближает с простым народом – чувство, что тебя надурили.
Прошло несколько заседаний суда по его делу. Чтобы остаться на свободе, Ерофееву пришлось отдать большие деньги сначала одному судье, потом второму. После этого его не стали заключать под стражу, оставили под подпиской о невыезде.
Натравили на него этих малолеток-националистов, которые дежурили под его домом чуть ли не каждый день. Это сильно выводило из себя. И вместе с чувством единства с народом приходило и другое чувство – страх перед этим самым народом. Илларион Романович превратился в бледную тень самого себя прежнего. Он слабел с каждым днем и физически, и морально.
Однажды, это было в феврале пятнадцатого года, Ерофеев решил податься в бега. Он собрал все наличные деньги, сам сел за руль своего бронированного «Мерседеса» и поехал в Харьков. Он надеялся вылететь оттуда в Россию. Но его не выпустили даже из Киева. Автоинспекторы устроили погоню, после чего сопроводили до квартиры, а возле дома уже дежурили националисты. Они выкрикивали ругательства и бросались мусором.
Переговоры с администрацией президента не приводили к нужным результатам. Бизнес-империя слабела, предприятия отжимались теми, кто пришел к власти.
Чтобы наладить контакт с властью, Ерофеев должен был убрать Владимира Соколова. Два покушения на него уже провалились. Первое было летом четырнадцатого года. Видимо, работал непрофессионал, который в итоге сам был убит охраной командира. Второй случай и покушением назвать нельзя. Исполнителя раскрыли, или он сам раскрылся, еще даже не успев начать подготовку. И теперь пришла информация, что провалилось и третье покушение. Кортеж Соколова подвергся нападению, командир получил сильные ранения, но выжил.
«Не везет, так не везет», – нахмурился Илларион Романович. Он одним глотком опустошил стакан с виски и кинул его в стекло балкона. Оно не разлетелось, но покрылось сеткой трещин.
Ерофеев взял телефон и написал бывшей жене: «Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо. Я всегда любил тебя. Жаль, что мы разошлись. Поцелуй за меня детей. Вы лучшее, что было в моей жизни. Не скучай».
Он открыл окно и вдохнул бодрящий весенний воздух.
«Вот и конец», – подумал поверженный император. Илларион Романович выпрыгнул из окна.
* * *
Действовать пришлось быстро. Расследование проводить было некогда. Начальник милиции Ленинска Роман Овчаренко и батальон «Беркут» закрыли все въезды в город сразу же после того, как поступила информация о покушении на Сокола. Город переворачивали вверх дном в поисках киллеров.
Недаром есть пословица: на ловца и зверь бежит. На Егора вышел знакомый парень из батальона «Родина». Он рассказал, что за всем стоит именно Юджин. Парень не знал, кто исполнял заказ, но Юджин точно руководил этим. Узнав это, знакомый сразу же решил уйти оттуда, никого не предупредив, и все рассказать.
– Ты уверен?
– Да, Медный. Вам надо его брать. Мне очень жаль Сокола. Не хватало еще своих стрелять. Юджин – урод продажный.
– К нам перейдешь?
– Нет. Я из города сваливаю.
– Спасибо.
Уже через час завод, в котором базировался батальон «Родина», был окружен солдатами комендатуры Ленинска, которых подстраховывали милиционеры.
Медный был в первых рядах. Танк повалил высокие железные
