надолго замолчал и смотрел на Егора.
– Я не жалею ни о чем, Медный. Только все равно жалко людей. Мне себя не жалко, а их жалко. Знаешь, чего боюсь?
– Чего? – настороженно отозвался Егор.
– Комендантом мне больше не быть, сместят меня. Будет у вас новый командир. Я сделать лучше теперь не смогу, я теперь никто буду. Обычный инвалид, и как теперь мне жить?
– Володя, для всего города ты – герой, – уверенно и горячо сказал Медянов. – Кто тебя упрекнет? Не ты эту кашу заварил! Ты грудью встал на защиту мирных людей, и мы с тобой вместе.
– Не я… А может, все-таки я? И вообще, можно ли было как-то избежать этой войны?
– Сокол, ты не от себя выступал, а от людей. Ты был нам нужен и до сих пор нужен, даже если перестанешь быть комендантом! Ты один из тех, кто не запятнал свое имя ни деньгами, ни бессмысленной кровью. Я с первых дней с тобой и ни разу еще не разочаровался в тебе. И я не один такой.
В палату зашла женщина и удивилась, увидев кого-то еще, кроме Владимира.
– Ой, ты не один! Вы разговариваете? Я тогда к врачу загляну.
И она вышла из комнаты.
– Жена моя, – с улыбкой пояснил Сокол. – Может, стоило потерять руку, чтобы она вернулась? Не отходит от меня…
– Ничего. Подлечишься, поедем на рыбалку или на охоту.
– Ага, тех зверей, что хочется подстрелить, здесь нет. В Киеве они все сидят… Как там Андрюха?
– Не знаю, мы не общаемся с тех пор, как он из ополчения ушел, – потупил взгляд Егор.
– Почему? – не понял Владимир.
– Да не знаю. Как-то последний разговор у нас не получился.
Сокол кивнул, мол, понял, о чем идет речь.
– Ну и дураки, что ты, что он. В гости приходите, как выпишут меня. Пива темного хочется.
– Так может…
– Сейчас нельзя, не до этого пока. Но потом встретимся и отдохнем все вместе.
– Конечно, командир, как скажешь.
На улице собиралась гроза, небо темнело, солнце растворилось в дымке. Слабые капли падали сверху на кожу, скользили по ней. Ветра практически не было, было просто грустно.
До Андрея идти недалеко, но путь показался Егору слишком долгим. Егор переживал, примет ли его друг? Они очень давно не общались. Медянову было стыдно, что он осудил тогда решение Шишкова.
Как ни странно, Андрей оказался дома. Он даже не удивился приходу Егора.
– О, заползай! – радостно выпалил он.
Егор как-то виновато зашел в квартиру.
– Чего ты как неродной?
– Да… Ты про Сокола слышал?
Они прошли на кухню, Егор достал из пакета две бутылки коньяка. Выпили.
– Слышал, конечно. Как он?
– Держится, ему руку ампутировали.
– Жесть, – Андрей был явно расстроен. Он налил еще. – За его здоровье!
– Ага.
Пили без закуски. Коньяк обжигал горло и оставлял неприятный привкус.
– Сильный удар по республике нанесли эти скоты, – сказал Егор.
– Нет ничего хуже крыс, – кивнул Андрей.
– Все продают друг друга. Ты извини меня за наш последний разговор.
– Да проехали, – махнул рукой Шишков.
– В чем-то ты был прав… – напрягся Егор. – Не нравится мне это все больше и больше. Тогда я понимал, за что мы воевали, а сейчас я уже ничего не пойму. И знаешь что? Мне даже разбираться не хочется. Меня все достало! Достало, что гибнут ребята каждый день, что командиров отстреливают, и зачастую это делают якобы свои. Но на самом деле они нам не свои, как этот батальон «Родина»… И верить никому нельзя.
– Самое паршивое, Егорыч, что так было всегда, во все времена. Мне кажется, за тысячи лет человек ни капли не изменился. Золотой телец всесилен.
– Бог всесилен. Мы же не продались, значит, золотой телец не всесилен.
– Потому что мы дураки, – улыбнулся Андрей. – Обычные донбасские дурни.
Они засмеялись.
– Уж лучше так, – ответил Егор. – Я бы по-другому не смог. Как этот Черный… Как Юджин… Это люди без души и без сердца, а у Сокола есть все это. Может, поэтому он выжил?
– Егор, революция пожирает своих детей. Так сказал какой-то француз-революционер, казненный своими же соратниками. Знаешь такую фразу? Очень старая. Я боюсь, что она всех нас съест.
– Да и хрен с ней, с революцией. Мы сражались за свою землю! – вспыхнул Егор.
– Люди не должны воевать, это проклятие рода людского.
– Не должны… Но что нам оставалось? Это нас решили стереть в порошок, нас утюжили артиллерией и авиацией, наплевав на мирных жителей. Я бы не пожалел жизни, чтобы добраться до Турчинова, Порошенко, Яценюка, Яроша. Вот уж кто заслуживает всего самого наихудшего.
Они долго болтали и выпивали. На улице пошел ливень, поэтому в квартире стало особенно уютно. Вышли покурить на балкон. На выстрелы, которые фоном сопровождали их жизнь уже почти год, они не обращали внимания.
– Как вы с Яной?
– Ничего. Живем вместе по-прежнему, но до свадьбы как-то не дошло, – отозвался Андрей. – Да и вообще отношения стали какими-то… непонятными. А у тебя что там с твоими?
– У меня еще хуже, – хмыкнул захмелевший Егор. – Нику я послал, хотя мы долго с ней переписывались. А Аня… Она не смогла в таком режиме жить. Меня всегда нет рядом. Она собрала вещи и ушла, написала только СМС. Все, вот так со мной рассталась. Хотя я даже не знаю, была ли эта любовь с ее или моей стороны? Но в свое время наши с ней отношения мне здорово помогли. Я не безнадежен! – Медный одарил дождливый мир солнечной улыбкой. – Кто-нибудь из девчонок, может быть, еще и влюбится в меня по-настоящему…
– Всему свое время, Егорыч, все будет. Мы ведь не видим общей картины, как оно все там наверху задумано. Но я уверен, что все не случайно, вся эта жизнь не случайна.
– Ты веришь в это?
– Конечно, – уверенно кивнул Андрей.
– Сходим еще за бутылочкой?
– А почему бы и нет? Вечер-то хороший. Друг ко мне пришел.
Егор и Андрей спустились на улицу ниже, в магазине затарились всем необходимым и продолжили уже на лавке во дворе, как в старые добрые школьные времена. Они общались до позднего вечера. Потом Медный ушел, а Андрей отправился к своей девушке, которая почему-то так и не вышла за него замуж.
* * *
Прошло много-много месяцев, они собирались в годы. Очередной август подходил к концу.
– Ваня, давай, пойдем домой! – раздался ласковый женский голос.
Ваня играл с товарищами на детсадовской площадке. Он ловко преодолевал препятствия, лазал на горку, проходил лабиринты. Его детское воображение рисовало высокие каменные замки, опасных
