женских фигур, застывших прямо перед ним: в струящихся одеждах и покрывалах, с символами Богини на груди и на челе.
– Гавен, сын Эйлан, я призвала тебя в этот священный круг…
Женщины говорили хором; у Гавена зашевелились волосы на загривке и на руках. Он с трудом встал, обнаружив, что совершенно наг – но смутился он разве что на краткий миг. Перед ними – перед Ней – он всегда все равно что раздет донага, даже будь на нем штаны и рубаха.
– Госпожа, я здесь, пред тобою, – хрипло проговорил он.
– Ты прошел испытания, назначенные друидами; ты все их выдержал. Готов ли ты принести клятву Мне?
Гавен что-то пробормотал в знак согласия, и первая из женщин выступила вперед. Стройная и хрупкая, она казалась выше прочих, хотя еще мгновение назад все трое были одного роста. На ее белом покрывале покоился боярышниковый венок – словно звездная корона.
– Я – Дева, что вовеки чиста и непорочна, я священная Невеста, – тихо и мелодично проговорила она.
Гавен напряг зрение, пытаясь рассмотреть ее черты под покрывалом. Это, конечно же, Шианна, его любимая, и однако ж ее лицо и фигура непрестанно менялись у него на глазах, и любовь, которую он к ней испытывал, была то любовью отца к дочери, то беззаветной любовью брата к сестре, а то – пылкой страстью возлюбленного, которым он так мечтал для нее стать. Одно лишь было ему ясно: он уже любил эту девушку прежде, в прошлых жизнях – и как отец, и как брат, и как жених.
– Я – начало начал, – продолжала она, – я – возрождение души. Я – Истина, которую не замарать и не опорочить. Поклянешься ли ты неизменно радеть о рождении добра и блага? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?
Он глубоко вдохнул благоуханный рассветный воздух.
– Я клянусь.
Дева подошла к нему и приподняла покрывало. Он узнал Шианну и наклонился поцеловать ее в губы; да, перед ним Шианна – но при этом больше, чем Шианна; ее прикосновение было что белое пламя.
Дева отошла назад. Трепеща, Гавен выпрямился: ему навстречу шагнула вторая из трех женщин. На ее багряном покрывале покоился венок из пшеничных колосьев. Кого же нашли на эту роль в священном ритуале? – гадал про себя юноша. Ее фигура то казалась совсем миниатюрной, а то вырастала до исполинских размеров – для такой великанши троном служил целый мир.
– Я – Матерь, вовеки плодовитая и благодатная, я – Владычица сей Земли. Я – рост и сила, я питаю все живущее. Я меняюсь, но никогда не умру. Станешь ли ты служить источнику Жизни? Гавен, дашь ли ты мне такую клятву?
Этот голос ему знаком! Юноша вгляделся пристальнее – и вздрогнул: из-под покрывала ярко сверкнули темные глаза. Но Гавен узнал – не столько рассмотрев, сколько угадав по наитию, – Владычицу Фаэри, свою спасительницу.
– Ты – Врата ко всему, что мне желанно и дорого, – тихо проговорил он. – Я тебя не понимаю, но я стану служить тебе.
Она рассмеялась.
– Разве семя способно понять, что за сила заставляет его прорваться из тьмы в свет дня; разве младенец способен уразуметь, что выталкивает его наружу из безопасного материнского лона? Твое согласие – это все, чего я требую…
Женщина широко раскинула руки, и он порывисто бросился в ее объятия. Когда Гавен знал ее как Владычицу Фаэри, их всегда разделяло некоторое расстояние. Но сейчас, прижимаясь к ее мягкой груди, Гавен ощутил такое безоговорочное принятие, такое теплое радушие, что едва не разрыдался. Он снова почувствовал себя малым ребенком, которого убаюкивают ласковые руки под старинный колыбельный напев. Гавена обнимала его настоящая мать. В воспоминании, которое он подавлял в себе с самого детства, он снова видел ее белоснежную кожу и золотистые волосы; и впервые в сознательном возрасте понял, что мать действительно его любила…
И вот он уже снова стоял лицом к лицу с Богиней: Ее третья ипостась с трудом заковыляла ему навстречу. Ее корона была сделана из костей.
– Я – Старуха, – прокаркала она, – я – Древняя Карга, Владычица Мудрости. Я все повидала, все испытала, все отдала. Я Смерть, Гавен, без которой ничего не может преобразиться. Ты дашь мне клятву?
«Я знаю, что такое Смерть», – подумал про себя Гавен, вспоминая пустой, обвиняющий взгляд тех, кто пал от его руки. В тот день Смерть косила людей, словно жнец, срезающий серпом колосья. Что в том хорошего? Но тут перед его мысленным взором возникли снопы пшеницы в поле.
– Если в Смерти есть какой-то смысл, я буду служить даже ей, – медленно проговорил он.
– Обними меня… – велела Карга.
Гавен словно прирос к месту, не сводя с нее глаз. В этой сгорбленной фигуре его не привлекало ровным счетом ничего. Но он дал клятву! На негнущихся ногах он сделал шаг навстречу старухе – и вот уже черные покрывала затмили ему свет, а костлявые руки сомкнулись вокруг него.
Он ничего больше не чувствовал; он парил во тьме, в которой со временем начал различать звезды. Он стоял в пустоте, лицом к лицу с женщиной: покрывала ее трепетали на ветру, а в глазах заключалась красота более могущественная, нежели даже юность. Это была Кейлин, и еще кто-то, кому в минувшие века он служил и кого любил. Гавен поприветствовал ее низким поклоном.
А затем он снова стал самим собой. Дрожа всем телом после пережитого, он завороженно глядел на жриц – под черным, и белым, и красным покрывалами. На востоке небо порозовело в первых лучах зари.
– Ты принес клятву, и клятва принята. – Жрицы снова заговорили хором. – Одно только осталось: призвать дух мерлина, чтобы он сделал тебя жрецом и друидом, служителем Таинств.
Не поднимая головы, Гавен преклонил колена. А жрицы запели. Поначалу то была музыка без слов: женщины выводили ноту за нотой, пока юноша не ощутил во всем теле легкое покалывание от вибрирующих звуков. А затем послышались слова – на неведомом юноше языке. Но о чем это моление, было понятно и так.
«О Мудрый! – заклинал про себя Гавен. – Приди к нам, если будет на то твоя воля, приди через меня. Ибо здесь у нас великая нужда в твоей мудрости!»
Кто-то сдавленно всхлипнул; Гавен вскочил на ноги и заморгал: в глаза ударил ослепительно-яркий свет. Сначала ему подумалось, что солнце встало, а Повелитель Мудрости так и не явился. Но нет, это было не солнце.
В середине каменного круга сиял и лучился столп огня. Гавен призвал собственный свет, чтобы защититься от слепящего блеска, и измененным зрением увидел
