фигур, сквозь тени и лунный свет; под их легкой поступью трава Тора словно бы слабо мерцала ответным отблеском, как если бы танец юных жриц пробуждал силу, дремлющую под холмом.
«Шианна!» – мысленно воскликнул он, зная, что девушка его не услышит. И однако ж, едва ее имя сорвалось с губ Гавена, одна из фигур замешкалась, обернулась, раскинула руки. Это была Шианна: он узнал ее гибкое, грациозное тело, гордую посадку головы, лучезарный блеск ее волос. А рядом с нею, словно тень, обозначилась фигура ее матери, королевы Фаэри. На глазах у Гавена тень росла и густела – теперь это была дверь в темноту. Юноша отпрянул, опасаясь, что его того гляди затянет внутрь, и каким-то шестым чувством – не слухом, нет! – уловил ее слова: «Путь ко всему, что ты любишь, лежит через Меня».
Проснулся Гавен на рассвете: он насквозь продрог и закоченел; однако ж в груди у него теплилась надежда. В его силки попался заяц, и юноша подкрепился. Но в полдень, когда он спустился напиться к ручью, удача снова ему изменила. Нужно было, утолив жажду, идти дальше, не задерживаясь, но день выдался теплым, а беглец так устал! Гавен уселся в траву, привалился спиной к стволу ивы – и смежил глаза.
Он резко открыл глаза: разбудил его звук, который не был ни шумом ветра в кронах, ни журчанием ручья. Где-то совсем рядом слышались чужие голоса и чеканная поступь подбитых гвоздями сандалий. Гавен вгляделся сквозь листву: да, это римские солдаты, причем не деморализованные беглецы с поля боя, а регулярное подразделение под командованием центуриона.
По тунике они, конечно же, сразу признают в нем легионера, подумал юноша, озираясь в поисках укрытия. За его спиной высился холм, густо заросший деревьями. Гавен раздвинул ивовые ветки и, пригнувшись, направился туда. Но не успел он вскарабкаться вверх по склону, как его уже заметили.
– Стоять!
Голос прозвучал так властно, что Гавен непроизвольно остановился. Но тут же снова ломанулся вперед. Брошенный вдогонку пилум прошуршал в кустах и звякнул о камень позади него. Гавен подобрал копье и машинально метнул обратно. Кто-то выругался; юноша лихорадочно карабкался вверх по склону, с запозданием осознав, что если римляне и не собирались его преследовать, то теперь точно бросятся вдогонку.
Он уже подумал было, что спасся, и тут склон внезапно закончился: сотрясения земли в незапамятные времена сокрушили скалу – и разверзлась пропасть. Юноша балансировал на краю обрыва, переводя взгляд с острых камней внизу на оружие преследователей. «Лучше умереть, сражаясь», – в отчаянии подумал он; мысль о том, что его приволокут обратно в цепях и станут судить за дезертирство, казалась невыносимой.
Гавен уже различал лица преследователей – красные от натуги, но исполненные грозной решимости. Он вытащил длинный кинжал и пожалел, что расстался с копьем. И тут кто-то позвал его по имени.
Он насторожился: но ведь легионеры слишком запыхались на подъеме, чтобы еще и окликать беглеца – даже если бы знали, кто он такой. Должно быть, слух его обманывает – это просто кровь стучит в висках, или, может, ветер шумит среди камней.
«Гавен – иди ко мне! – вновь раздался женский голос. Юноша непроизвольно обернулся. Внизу, на дне пропасти, на его глазах сгущалась тень. – Вспомни, путь к безопасности лежит через Меня».
«Отчаяние свело меня с ума», – решил он. Гавену почудилось, будто он видит перед собою лицо с резкими чертами в обрамлении темных волос и сияющие темные глаза. Юноша вздохнул: страха больше не было. Первый из легионеров уже поднимался на скальный уступ. Гавен улыбнулся и шагнул в пустоту.
Римлянам показалось, будто он просто рухнул во тьму. Налетел холодный ветер – точно дыхание зимы коснулось их душ, и даже самым храбрым не захотелось спускаться на дно пропасти и искать тело беглеца. Если он был врагом, так все равно убился; если дру́гом – значит, поплатился за собственную глупость. Римляне спустились обратно вниз по холму: отчего-то они избегали обсуждать увиденное, и к тому времени, как они возвратились к отряду, странное происшествие уже кануло в самые глубины памяти, где место дурным снам. Даже центурион не стал упоминать о нем в докладе.
В конце концов, прямо сейчас римлянам приходилось разбираться с проблемами куда более насущными. Остатки разбитого наголову IX легиона постепенно возвращались в Эбурак, где VI легион, который спешно перебросили туда из Девы, встречал их с нескрываемым презрением. По слухам, новый император Адриан рвал и метал; поговаривали, что он собирается самолично приехать в Британию и навести порядок. IX подлежал расформированию, а уцелевших должны были перевести в другие легионы, разбросанные по всей империи. Неудивительно, если в ответ на все расспросы солдаты угрюмо помалкивали.
Один только центурион Руфин, которого действительно заботила судьба вверенных ему новобранцев, смог сообщить хоть что-нибудь суровому старику с военной выправкой, который тоже приехал из Девы. Да, Руфин помнил молодого Мацеллия. Мальчика отправили в разведку, так что в битве он, скорее всего, участия не принимал. Но с того самого дня никто его больше не видел.
VI легион выступил в поход – предстояло еще немало долгих и жестоких боев, прежде чем север снова будет замирен; а Мацеллий вернулся домой, в Деву, так толком ничего и не узнав о судьбе мальчика, к которому за несколько коротких месяцев так прикипел душой.
В этом году зима выдалась суровая. На севере бушевали грозы, проливные ливни превратили всю долину Авалон в серое море, а холмы – в самые настоящие островки, на которых ютились местные жители – и молились о скорейшем приходе весны.
В день весеннего равноденствия Кейлин проснулась ни свет ни заря, дрожа от холода. Она по самый нос закуталась в шерстяные одеяла; соломенный тюфяк был застелен овчиной, но промозглая зимняя стынь просачивалась повсюду и пробирала до костей. С тех пор, как ее лунные крови прекратились, Кейлин на здоровье не жаловалась, напротив – была бодра и деятельна; но нынче утром, вспомнив, как всю зиму мучилась болями в суставах, вдруг почувствовала себя ветхой старухой. Накатила паника: сердце неистово заколотилось в груди. Она не может позволить себе одряхлеть! Авалон процветал – даже после такой тяжкой зимы; но в общине слишком мало обученных жриц, на которых она могла бы положиться со спокойной душой. Если ее не станет, Авалону не выжить!
Кейлин вдохнула поглубже, унимая бьющееся сердце, заставляя расслабиться сведенные мышцы. «Ты жрица или нет? Где же твоя вера?» Кейлин улыбнулась, осознав, что отчитывает себя, словно одну из своих же послушниц. «Доверься Богине – Она ли не
