что порву с ним, когда вернусь домой, но это имело бы гораздо меньшее значение, чем реакция Марен, даже если бы я не приняла такого решения.
— Марен — моя лучшая подруга, и она сделает для меня все. Если я и дам кому-то пощечину, то только не ей.
Он облизывает губы, как будто собирается возразить, но затем его челюсть сжимается.
— Я не собирался ничего говорить.
— Спасибо.
— Но это полное безумие, — добавляет он, вылезая из палатки.
За завтраком возбуждение достигает апогея. Мы ужинаем яйцами, сосисками и поджаренным хлебом — тремя продуктами, которые я больше никогда не буду есть по своей воле, и снова говорим о том, что собираемся сделать в первую очередь с жадным трепетом людей, завершивших месячный пост.
Что вы выпьете первым делом? Большинство из нас хотят кока-колу. Алекс хочет пива.
Что вы сделаете первым делом? Все говорят — душ. Что вы сделаете вторым делом? Половина из нас утверждает, что примет душ во второй раз.
— Я хочу кровать, — говорит Мэдди. — И настоящую подушку.
— И одежду, на которой не будет пыли, — добавляю я, потому что пыль, которая проникла везде в Шире-1, так и не исчезла до конца.
— А что насчет тебя, Миллер? — спрашивает Стейси. — Ты очень тихий сегодня утром.
Он поднимает пустой взгляд от своей тарелки, как будто не слушал. Его улыбка натянутая.
— Кола, потом пиво, два душа, настоящая подушка.
Интересно, я единственная, кто замечает в его голосе печаль, скрытую под всем этим?
После завтрака мы отправляемся в последний переход к воротам Мвека и спускаемся на пять тысяч футов за три часа. Этим утром я полна энергии, если не считать инцидента с Миллером, я спала лучше всего с тех пор, как покинула Нью-Йорк, а спуск по склону настолько легкий, что трудно поверить, что это все еще считается физической нагрузкой.
Тропинка становится грязной, когда мы входим в тропический лес, и мои ноги начинают скользить, но трудно сбавить темп, когда движение впервые за все время путешествия становится легким.
Миллер идет прямо за моей спиной, явно беспокоясь, что я рухну, если его не будет рядом, чтобы подхватить меня. Неделю назад я бы сказал ему, чтобы он отвалил. Теперь мне даже нравится, что он присматривает за мной, что он делал на протяжении всего восхождения, даже когда я вела себя с ним как сука.
— Помедленнее, Кит, — предупреждает он.
— Я в порядке. — Я оглядываюсь на него через плечо. — Спасибо за…
Я поскальзываюсь. Миллер делает выпад и хватает меня, прежде чем я падаю лицом на острые камни внизу, и внезапно оказываюсь крепко прижатой к его груди, которая быстро поднимается и опускается.
— Господи, — шепчет он. — Ты напугала меня до смерти.
Мы слишком близки, и я не хочу, чтобы это заканчивалось, но это должно произойти. Я быстро отступаю назад.
— Спасибо за…
Едва я успеваю произнести эти слова, как он снова притягивает меня к себе и поворачивает так, что моя спина оказывается прижатой к каменной стене позади меня. Его губы в миллиметре от моих.
Я не уверена, что мы делаем, но мое дыхание, кажется, остановилось. Это длится максимум полсекунды, но я так напряжена, что не могу думать, не могу двигаться, не могу дышать. Осознание того, как сильно я хочу Миллера, подобно вирусу распространяется по моей крови.
Я слышу в голове стоны прошлой ночи, как будто это происходит в реальном времени. Я готов отдать десятилетия, лишь бы губы Миллера снова прижались к моим.
Портер, что-то напевая, приближается сверху. Миллер отпускает меня.
— Спасибо, — повторяю я, все еще задыхаясь. Как будто того момента, когда он прижал меня к скале, никогда не было. Как будто он просто удержал меня от падения и вежливо поставил на ноги.
Я поворачиваюсь и продолжаю идти к воротам, осторожнее, чем раньше.
Мне нужно быть гораздо осторожнее во многих отношениях.
Еще через час шум леса становится громче, а тропа выравнивается. Все ускоряют шаг, как будто каким-то образом ощущают близость к цивилизации. Портеры поют, Лия исполняет еще несколько песен, и все продолжают говорить о душе, пока мы не достигаем шумных ворот Мвека, где портеры уже укладывают сумки на крышу нашего автобуса.
Я слишком взволнована видом настоящего магазина, чтобы грустить о том, что все закончилось. Мы заходим внутрь и покупаем кока-колу, а затем садимся за столик на открытом воздухе, чтобы выпить ее.
— Боже, как я соскучилась по газировке, — говорит Мэдди. — Газировка, я больше никогда тебя не оставлю.
Стейси смеется.
— Не так быстро, — говорит она. — Ты еще не слышала о поездке, которую я планирую на следующий год.
Мэдди бросает взгляд на Алекса.
— Не знаю, смогу ли я поехать, — говорит она. — Я собиралась подождать, пока мы вернемся домой, чтобы рассказать тебе, но я поступила в аспирантуру. Я собираюсь получить степень магистра.
Все смотрят на Адама. Даже у меня перехватывает дыхание.
— Дорогая, это потрясающе, — говорит он, его глаза сияют от гордости. — Из тебя получится замечательный психотерапевт.
Она облегченно улыбается.
— Спасибо, папа. — Она снова смотрит на Алекса, и он качает головой. Может, он пока не готов рассказать отцу, а может, считает, что это будет слишком много сразу.
Надеюсь, в конце концов он решится. Надеюсь, что и я тоже. Легко думать, что ты изменишь курс, когда до этого еще неделя и тысячи миль. Сложнее, когда все те силы, которые привели тебя сюда, снова оказываются прямо перед тобой.
Мы даем чаевые портерам и благодарим их, прежде чем забраться в автобус, Миллер занимает следующий ряд за моим, и мы разваливаемся в невероятно мягких креслах. Обратила ли я внимание на то, какие они мягкие, когда ехала сюда? Ни на минуту. Они потрясающие.
— Кажется, я начинаю понимать твое правило шести месяцев, — говорю я ему.
Он ухмыляется.
— Хочешь подняться со мной на Эверест следующим летом?
Он шутит, но у меня все равно щемит в груди. Потому что… да, я бы этого хотела. Очень.
Я натянуто улыбаюсь.
— Ты же видел, как я пыхтела на легком восхождении, Миллер.
После этого мы замолчали. Мы оба шутили, но и не шутили. Все действительно подходит к концу, и
