никто из нас не сможет продлить это.
На обратном пути мы проезжаем через Арушу. После недели, проведенной в горах, она кажется слишком оживленной и многолюдной, хотя размером не больше крошечной части Нью-Йорка. Кроме того, она совершенно другая. Босоногие дети, поднимая пыль, пробегают мимо заправочной станции, пиная друг другу банки. Сгорбленный старик, кожа которого свисает с костей, идет по дороге, которой не видно конца. Очередь людей — мужчин, женщин и детей растянулась на целый квартал, и на ярком солнце они выглядят совершенно несчастными. Они ждут, чтобы попасть в крошечную медицинскую клинику, настолько маленькую, что я сомневаюсь, что половину людей здесь можно обслужить за неделю, не говоря уж о дне.
Миллер смотрит на меня.
— Не говори этого, — предупреждаю я его.
— Мне и не нужно этого говорить, — отвечает он. — Ты и так об этом думаешь.
Он прав, думаю. Я всегда хотела стать врачом, и, если бы я получила диплом, то могла бы помочь. Даже если я облажалась, разве это не было бы лучше, чем ситуация, которую мы наблюдаем здесь? Потому, что в этой очереди страдают дети, которые, возможно, будут ждать целый день и так и не попадут на прием, люди, которые откажутся от очереди, когда им отчаянно нужна помощь.
Как я смею утверждать, что это слишком большая ответственность, когда результатом становятся ненужные страдания? В то время я говорила себе, что осознаю собственную ограниченность, но, на самом деле я была просто напугана и эгоистична.
Боже, как я могла ошибаться в стольких вещах? Работа, Блейк… Если бы отец не отправил меня в эту поездку, я бы все испортила.
— Что? — спрашивает Миллер, когда я качаю головой.
Я смеюсь.
— Я только что поняла, что мне придется сказать отцу, что он был прав. А это полный отстой.
Наш автобус замедляет ход, когда мы въезжаем в ворота курорта. Когда мы выходим, сотрудник раздает нам фужеры с ромовым пуншем и прохладные полотенца. Мы определенно оставили трудности позади.
Я заканчиваю вытирать лицо, когда Миллер застывает рядом со мной, уставившись на пару, движущуюся в нашу сторону, которая улыбается ему так, словно он их любимый человек.
— Черт, — тихо шипит Миллер.
— Мы просто обязаны были еще раз поблагодарить вас за то, что вы согласились сменить маршрут, — говорит женщина и ставит свою сумку на мраморную скамью позади себя. — Маршрут Мачаме был потрясающим, а деньги позволили нам остаться, чтобы принять участие в сафари, а не спешить домой.
— Ерунда, — говорит Миллер с натянутой улыбкой. — Рад, что все получилось.
— Это был не пустяк, — настаивает она. — Мы годами копили деньги, чтобы отправиться в эту поездку, и наш план состоял в том, чтобы начать копить снова, теперь нам не нужно этого сделать.
Я дожидаюсь, когда они уйдут, и мы берем по второму фужеру ромового пунша, прежде чем я подняла бровь и посмотрела на Миллера.
— Не хочешь объяснить?
Он вздыхает, выглядя настолько смущенным, что мне почти жаль его.
— Я волновался, что ты пойдешь одна, — признается он. — Я предложил оплатить их поездку, если они поменяются со мной.
Он хотел быть уверенным, что кто-то прикроет мою спину. Он хотел быть тем мужчиной, который станет моей стеной. И он им стал. Это говорит больше, чем тысячи заявлений Блейка. Потому что Блейк никогда бы не сделал того, что сделал Миллер. И я бы этого не хотела.
Мне следовало бы хорошенько отругать его за то, что он говорил, будто я его преследую, но вместо этого на глаза наворачиваются слезы.
— Ты заплатил им, чтобы они поменялись, а сам пошел по более длинному и гораздо более легкому маршруту. Ради меня.
— Мне понравилось, Кит, — говорит он. — Я бы ни за что не отказался от последних восьми дней.
Я улыбаюсь ему сквозь слезы.
— Да, я тоже.
Мэдди и Стейси идут к нам.
— Мы собираемся поужинать в городе сегодня вечером. Вы с нами?
Я должна сказать «нет». Мой самолет улетает на рассвете, но я не хочу покидать этих людей. Точнее, я не хочу покидать одного мужчину.
Я поднимаю глаза на Миллера, который пожимает плечами, глядя на меня… мяч на моей стороне.
— Да, мы в деле, — говорю я им.
Я ошеломлена тем, что вижу в зеркале, когда наконец вхожу в свою палатку. Я вроде бы ожидала, что буду выглядеть так, но… Господи. Мои волосы жирные и растрепанные. Мое лицо загорело, несмотря на тщательное использование SPF. У меня синяк на лбу — даже не знаю, откуда он, и пятно грязи у линии роста волос, которое, я надеюсь, появилось только сегодня. Несмотря на все сладости, я определенно похудела. Моя мама будет аплодировать этому, но она психопатка. Я выгляжу как скелет.
Из-за моего внешнего вида кажется еще менее вероятным, что Миллер собирался поцеловать меня сегодня. Неужели он просто остановил меня, чтобы убедиться, что я в порядке? Неужели я стояла там как идиотка, охваченная похотью? Так унизительно.
Я захожу в душ. Несмотря на все те влажные салфетки, которые я использовала, вода у моих ног становится коричневой, и я чувствую, как грязь, скопившаяся на моей коже, начинает смываться.
Я мою голову шампунем один раз, потом второй. Я сбриваю все до последнего миллиметра растительности на теле, кроме той, что находится на голове. Тщательно намыливаю все и повторяю процедуру.
Когда снова смотрю в зеркало, выходя из душа, я уже немного больше похожа на себя. Я надеваю велюровый гостиничный халат, сушу волосы, затем ложусь на кровать с оставленным на зарядке телефоном, где меня ждет гора смс: мои подруги Мэллори и Ло прислали мемы; Блейк — пару невероятно тупых видео с малышами, падающими в снег; Марен рассказывает мне о приучении к горшку своего нового щенка и присылает эскизы для моей квартиры, которую она очень хочет оформить; моя мама требует, чтобы я сказала подрядчику, что она хочет вернуть свой депозит, и спрашивает, не хочу ли я, чтобы она записала меня к парикмахеру, потому что «возможно, он мне понадобится» перед ее днем рождения, который состоится через несколько дней после моего возвращения.
Ничто из этого не заставляет меня скучать по дому. Я просто чувствую себя подавленной и опустошенной одновременно. Я кладу телефон на прикроватную
