– Воистину ты права, незнакомка!
– Зови меня Заидат, я повивальная бабка.
Синдбад усмехнулся. Ибо Заидат была сильной и вовсе не старой женщиной, с лицом мудрым и спокойным.
– «Бабка»? Да ты не старше моей тещи, почтенная, а ее я всегда считал женщиной молодой и полной сил.
– Но как же мне еще назваться, юноша? Я помогаю малышам появиться на свет – так тебе больше нравится?
– О да, добрейшая, так мне нравится гораздо больше. Открою тебе секрет: утром, когда я спешил на поиски Феодора, оказавшегося просто бессильным болтуном, думал я, что с куда большим удовольствием искал бы повивальную бабку, дабы помогла она моей жене одарить меня наследником.
Заидат улыбнулась – именно так может улыбаться женщина, когда у нее на руках появляется малыш, новая жизнь, которую следует оберегать всеми силами и всем умением, присущим мудрым взрослым.
– Отчего, юноша, твое лицо стало столь печально? Быть может, вскоре так и произойдет… Но искать меня не нужно, я расскажу тебе, где живу…
– Должно быть, ты не слышала моего рассказа, почтеннейшая. Я пришел к болтливому недоумку лишь потому, что не смог добиться совета ни от имама, ни от лекаря, приверженца Аллаха всесильного.
– Но что же случилось?
И Синдбад в который уже раз за последние дни принялся рассказывать о том, как пытался разбудить жену утром после свадьбы, как поил ее крепким кофе… И что все было тщетно, ибо прекраснейшая из женщин улыбалась, но спала столь крепко, что даже дыхания ее слышно почти не было.
– Скверная история, друг мой, скверная. Увы, ни разумный лекарь, ни безумный знахарь тебе бы тут точно не помогли. К сожалению, не могу помочь и я: моих знаний достаточно для рождения здорового младенца, а вот что делать с таким крепким сном, я не знаю. Однако, мой мальчик, я знаю, у кого спросить совета. Не смейся – старуха Заидат, быть может, и походит на неумную сплетницу, однако не боится спрашивать совета у любого, обладающего знаниями, и не боится указывать на истинных мудрецов.
– Я не смеюсь, добрая Заидат, я мечтаю, чтобы мне, наконец, указали на того, кто поможет мне – и пусть это будет хоть сам Иблис Проклятый!
– Не надо столь… грозных советчиков. Я укажу тебе на мудреца юного, быть может, столь же юного, как ты сам. Он пришел в наш город вместе с бродячим цирком, помог мне да и задержался с прошлой зимы.
– С бродячим цирком? – Голос Синдбада выдал его разочарование.
– Да, глупец. Этот юноша, его зовут Хасиб, показывает фокусы, творит чудеса и при этом чист и возвышен духом. Зимой он помог моей дочери – изгнал из дома непонятную нечисть и за это не взял ни гроша. Более того, он сказал мне, что разгадка оказалась столь же далека от мира по ту сторону добра и зла, как наш прекрасный город от льдов полуночи.
– Изгнал нечисть? Как?
– Сие мне неведомо. Мальчик вместе с гадалкой из цирка, ее Карой зовут, отправился в опустевший дом, обшарил его весь от погребов до конька на крыше, и… духи перестали раскачивать стены и стонать каждое новолуние. Хасиб, да хранит его Аллах всесильный, повелел старшую дочь моей дочери, нет, ее мужа, одним словом, падчерицу, отдать в учение, дабы стала она столь же умна, сколь и я сама, ее бабушка, пусть и названная. Ведь нечисть, по словам юного Хасиба, появляется там, где бездельничает и мучится бездельем дух хозяев.
– И как, помогло?
– О да, малышка оказалась умненькой, она теперь моя самая надежная помощница. Если Аллах всесильный позволит, то станет она настоящей повивальной бабкой, когда меня не будет на свете белом…
И дородная Заидат утерла увлажнившиеся глаза.
– Уважаемая, не стоит плакать. Ты молода, красива и сильна. Отчего же печалиться заранее?
– Ты прав, мальчик, ты прав.
– Увы, я-то спрашивал, вернулись ли духи после того, как малышка стала твоей помощницей… Выходит, этот фокусник и в самом деле оказался умелым колдуном?
– Умелый ли он колдун, я не ведаю. Знаю лишь, что стены дома моей дочери надежны и недвижимы. А еще вот что рассказала мне Кара-гадалка. Его, Хасиба-фокусника, гложет своего рода одержимость – и потому, думаю, вы легко найдете общий язык.
– Да будет так, почтенная. Приводи его ко мне. И пусть он попытается изгнать духов из моего дома.
Тих и неуютен показался Синдбаду этот самый, его, дом. Амаль все так же спала, мягко улыбаясь. Очаг погас, родничок, обычно радовавший тихим журчанием, тек беззвучно.
– Должно быть, это и есть моя судьба: тишина в доме, спящая жена и ничего впереди… – пробормотал юноша, разжигая очаг, намереваясь попотчевать гостя хоть крепким кофе.
Садилось солнце, посылая прощальные лучи каждому из листков старой вишни. Шелестел в листве ветерок. В распахнутую настежь калитку, куда могли заглядывать все прохожие, неторопливо и достойно вошла давешняя знакомая, почтенная Заидат. А следом за ней порог переступил и Хасиб, рекомый циркач. Синдбад ожидал чего угодно, кроме того, что увидел.
Хасиб был высок ростом, очень худ, одет в самую обычную одежду и более всего походил на книжника, которого оторвали от нового свитка и заставили пешком отправиться из-за пустяка через весь город. Более того, вместо колпака со звездами и волшебной палочки в руках у Хасиба была толстая книга, а вместо магического плаща – шелковая черная рубаха, распахнутая на груди по цыганскому обычаю.
– Да пребудет над этим домом милость Аллаха всесильного! – привычно проговорил Хасиб и осмотрелся. Все было именно так, как рассказала Заидат, – чистота, наведенная мужской рукой, уют, созданный заботливым мужем, и тишина, тишина, что равно дарит предчувствие радости и беды.
– Здравствуй и ты, Хасиб! – сдержанно поклонился Синдбад. – Присядь у огня, уважаемая Заидат. Кофе ждет моих гостей.
Повисла пауза. Таким бывает миг в разговоре, когда незнакомые или едва знакомые люди лишь прикидывают, как начать беседу. Выход из неловкой ситуации (воистину, как обычно) нашла женщина.
– Синдбад, я уже рассказала уважаемому Хасибу о том, что произошло у тебя. Думаю, будет разумным, если ты поведаешь достойному юноше о том, чего мне не рассказал.
– Да будет так! Знай же, почтенный, что я влюбился в Амаль, мою грезу, с первого взгляда. В тот день мой наниматель, Дахнаш-кузнец, привел меня к себе домой, дабы я увидел, каким бывает мир кузнеца и какой может быть его семья. Девушка меня пленила сразу, ибо оказалась умна, скромна и любознательна. В долгих наших беседах стало ясно, что нет на свете души, более предназначенной для меня, а брачная ночь, – тут Синдбад низко склонил голову, – показала, что нет и тела, более созданного для меня.
Хасиб улыбнулся, и юного кузнеца поразила такая мягкая и понимающая улыбка. Синдбаду подумалось, что лишь тот, кто ощутил подобную боль, кто носит в себе подобное воспоминание, сможет помочь ему, страдающему от несправедливости мира.
