Сыр я вынуждена была притащить в гостиную в таком виде, каким вытащила из холодильника — одним куском, даже не успела достать тарелки, ножи, вилки, хорошо хоть прихватила разделочный мясницкий нож и доску с остатками помидора, ну да помидор не отрава, а Лялька не привереда.
— …Сегодня я прилетела в полдень, надо было кошку отвезти к ветеринару, Миська нянчится со своей драгоценной рукой, а кошка толстенная и тяжеленная как колода, скоро окотится…
— А ее парень? — поинтересовалась я.
— А у него аллергия на кошек, причем достаточно даже глянуть на кошку издалека. Очень полезный недуг, можно не посещать нашу мамулю, поскольку у нее три кошки, Миське пришлось и свою ей подбросить из-за парня.
Презрительно фыркнув, я указала на террасу, где нежились на скупом солнышке семеро из моих питомцев.
Любуясь моими кошками, Лялька продолжила кошачью тему, заявив, что у ее матери кошки домашние, а это совсем другое дело.
— Ну свозила я кошку к ветеринару, у нее гноится ухо, а матери наврала, что доктор прочистил Флорке ухо под наркозом… Флорка, ну и имечко для кошки! А после наркоза, чтобы кошка пришла в себя, надо подержать ее на руках, желательно несколько часов. Словом, заняла я мамулю делом и сбежала, предупредив, что вернусь поздно, пусть уж там без меня дежурят у одра страдалицы. Так что тут у вас происходит?
— Да ничего особенного. Просто трупы. Это ты рассказывай, что у вас происходит?
Лялька почему-то страшно обрадовалась моему ответу.
— Ну конечно, трупы! Эва говорила то же самое, она этого опасалась…
И только тут до меня дошло: раз Эвы нет в Польше уже полгода, лучшего алиби и не придумать, так что мне не надо увиливать и отмалчиваться. И Гурскому тоже не придется выкручиваться и лгать, как он мне пообещал. Значит, необходимо как можно скорее сообщить ему эту радостную новость! Я уже потянулась к телефону, да отдернула руку. Успеется, ведь кто его знает — вдруг сразу захочет приехать, узнать, что я могу еще рассказать без утайки. И отнимет у нас с Лялькой время, а его и без того кот наплакал. Позвоню позже.
— …А она тогда выдержала, не впала в депрессию, только не могла уже всего этого переносить и, чтобы не впасть, из Польши сбежала. Что издатели вокруг пальца ее обвели — наплевать, как-нибудь переживу, говорит, о судебных процессах даже не думает, останусь, говорит, белой и пушистой, нет желания ввязываться в их дерьмовые войны, а если дерьмом друг в друга швыряться, так мыла не хватит отмываться потом. И про ее мужа, что в Швейцарии сидит, я тоже узнала. Три года с ним прожила, потом развелись… А тот шум поднял, дескать, какая-то ненормальная ей из Польши звонила…
— Это я! — радостно сообщила я.
— А я так и подумала. Номера телефонов, которые просили передать Эве, он ей факсом переслал, дескать, некогда висеть на телефонах…
— А сын?
— Ему тоже некогда. Сплошная школа. Что-то много там было номеров, нет?
— Может, вместе с твоими он ей и мой переслал?
— Вот и хорошо. А, ну да, наверное, так на меня и вышла. Позвонила на работу, там ей сказали, что я сдаю объект, вот она и примчалась. Слушай, она и в самом деле боится. Нашу прессу читает, знает, какая у нас резня беспозвоночных происходит, опасается, что она тоже каким-то боком в этом замешана. А вчера утром узнала, что некий Заморский — по ее словам, гнида во всех отношениях, ни ума, ни культуры, — тоже убит, пришили, уже третий из кровопийской братии, хотя ей, Эве, лично хватило бы и первых двух, меня же очень заинтересовал Вайхенманн, я уж подумывала — не твоя ли работа. Даже попыталась вычислить, уложилась бы ты во времени?..
— Не уложилась бы.
— Нет? Какая жалость. А то была бы у тебя заслуга перед нашим обществом, да еще какая! Но Эве жизнь отравил третий, именно гнида Заморский. Как только она узнала, что и его замочили, перепугалась, что теперь на нее подумают…
— Да с какой стати?
— Там у вас остался один такой… ну, мразь полнейшая, как его… Станьский? Супеньский? Ну да неважно. Так это он их убивает и Эве приписывает, ему такое сварганить — раз плюнуть, и лучше чужими руками. Ее врагов пришивает, а заодно и своих. Мстит ей и распускает сплетни про нее, и такой активный, гад, чего только не выдумает, чтоб Эву подозревали. Эх, я бы его сама вырубила, да где мне, а уж Эва чего только ему не желает, но, знаешь, выражается так культурно — уши вянут слушать, желает ему амнезии пополам с дебилизмом меня колотун бьет, когда на нее смотрю, а она говорит — простой черной оспы на него мало…
— Теперь можешь успокоиться, — перебила я Ляльку и подлила ей вина.
Остановленная на полном скаку, она изумленно уставилась на меня:
— Почему?!
— Во-первых, фамилия его Ступеньский…
— Как?
— Ступеньский!
— Точно, я же помню, что лестница!
— Ну да, ступеньки… И ради бога, назови мамулину кошку как-нибудь иначе… А то Флорка, Флориан… Видишь ли, этого Ступеньского зовут, точнее, звали Флорианом…
Лялька так была занята кошкой, что даже пропустила мимо ушей прошедшее время в моем сообщении.
— Да не получится, она уже привыкла, ей шесть лет, а для кошки это возраст, поздно переучивать. Пускай твой Флориан свое имя сменит!
— Он не может. Вообще уже ничего не может. Так получилось, что именно сегодня, часа за два до твоего появления, я узнала, что его тоже убили. Четвертый по счету, улавливаешь? В Кракове его прикончили.
Схватив бокал, Лялька залпом выпила вино и невидяще уставилась в окно, за которым все так же нежились на солнышке кошки. Я не торопила ее, давая слеша опомниться.
Наконец Лялька что-то для себя решила. Во всяком случае, так я заключила из ее мрачного резюме:
— Ну и что? Опять могут Эве приписать. Дескать, бросал на нее тень, вот она и расправилась с ним. А почему в Кракове?
Я только плечами пожала:
— А черт его знает! Разве что специально позволил себя там убить, чтобы теперь еще и на Мартусю пало подозрение.
— Кто такая Мартуся?
— Моя приятельница. Трудно описать ее в двух словах.
— А ты попробуй.
— Ну ладно. Молодая… очень красивая. Прекрасная документалистка на ТВ. Режиссер. Давно мечтает переключиться на художественное кино, и несколько лет назад такая оказия подвернулась, но тут, как назло, на горизонте появился Ступеньский и перебежал ей дорогу.
— А он сам каков? — поинтересовалась Лялька. — Когда-нибудь что-нибудь делал не отвратительное?
— Даже если и делал, я о таком не слышала. А Мартусю он подставил, можно сказать, со всех сторон — и в любовном плане, и в служебном, да еще назанимал у нее денег, а долг, разумеется, так и не вернул…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
