class="p1">И в этот момент она поняла:
независимо от того, каким тернистым или аморальным казался её путь, он был единственно верным.
Когда-то её отец сказал ей:
«Самый умный политик – тот, кто позволяет и друзьям, и врагам воровать и коррупционировать. Это лучший способ добиться равенства перед законом, зная, что никто не будет заинтересован в его исполнении».
В её время слепая повязка на статуе закона означала не беспристрастие, а то, что эта «слепая курица» ловила лишь тех, кто был достаточно глуп, чтобы попасться.
Слишком часто она хватала за шею невинных под насмешки и издевки виновных.
Если она была достойной дочерью своего отца, то знала бы, как увернуться от этого, так же, как он делал это на протяжении десятилетий.
Супермарио навестил её пятнадцать дней спустя. Они пообедали вместе на просторной кухне, и первым делом итальянец упрекнул её за необъяснимое молчание:
– Никогда бы не подумал, что ты поступишь так со мной… – пожаловался он. – Ты знаешь, как я любил твоих родителей и как хотел бы присутствовать на их похоронах.
– Это не тема для обсуждения, – сухо ответила она, продолжая жарить картошку, будто этот разговор её не касался. – Они хотели уйти вместе и в тишине, и я лишь выполнила их желание.
– Тон твоего голоса заставляет меня предположить, что ты обижена.
– Совсем нет! – возразила она, на мгновение обернувшись к нему и абсолютно естественно покачав головой. – Если именно таков был их финал, то они имели на него право. И это лишь укрепляет моё убеждение, что каждый должен сам выбирать, как жить и как умереть, не обращая внимания на чужие мнения.
– Даже на мнение тех, кто любит их больше всех?
– Те, кто любят их больше всех, тем более обязаны принять их выбор. Ни один живой человек не может судить мотивы самоубийцы, потому что никогда не оказывался под таким давлением, которое вынуждает принять подобное решение. Это похоже на аборты, где право голоса должно принадлежать только тому, кого это непосредственно касается.
Итальянец наблюдал за ней, пока она ставила перед ним огромный сочный стейк с гарниром из салата и горой жареной картошки. Покачав головой, словно пытаясь прийти в себя, он спросил с явным замешательством:
– Я не понимаю, к чему ты клонишь.
– Я клоню к тому, что когда так бурно обсуждают право на аборт, мне непонятно, почему в этом вопросе должны высказываться мужчины. Только женщины могут зачать ребёнка, и только женщины знают, что значит носить в себе новую жизнь. Это может быть огромной радостью, но также и невыносимым страхом – страхом перед болезнью будущего ребёнка или отчаянием от осознания того, что у неё нет средств его воспитать, и ей придётся либо бросить его, либо превратить свою жизнь в ад… – Она села за стол напротив него, взяла вилку и почти агрессивно спросила: – Объясни мне, какого черта мужчина может понимать в таком интимном вопросе, как беременность?
– Признаю, мне никогда не приходило в голову смотреть на это с этой стороны.
– Потому что вы всегда нас недооценивали и уверены, что знаете о женщинах больше, чем сами женщины.
– Меня удивляет эта твоя новая феминистская сторона… – признал Марио Вольпи, разрезая стейк. – Ты сильно изменилась.
– Я никогда не была «феминисткой» в том смысле, в котором ты, вероятно, думаешь. Я лишь подчеркиваю, что всё это похоже на то, как если бы слепой пытался оперировать умирающего на сердце… – Она взяла длинную картофелину, поднесла ко рту и, прежде чем отправить её в рот, добавила: – Даже я не осмелюсь судить, потому что понятия не имею, что испытывает женщина, вынашивая ребёнка.
– Думаю, однажды ты выйдешь замуж, родишь детей и сможешь составить мнение.
– Вряд ли. – Орхидея Канак казалась в этом абсолютно уверенной, ковыряя в тарелке с явной неохотой. – Брак не входит в мои планы.
– И какие же у тебя планы? Запереться в «Л'Армонии» и умереть там старой девой?
– А почему бы и нет? – пожала она плечами. – «Л'Армония» – это всё, что мне нужно для счастья. Я не жадная, меня не привлекают платья, драгоценности, дорогие машины и путешествия. Я почти не пью алкоголь, а если мне захочется поиграть в карты на деньги, я могу сделать это в интернете… – Она улыбнулась загадочно или, возможно, насмешливо и добавила: – Проблема людей в том, что они всегда хотят большего. А я – нет. Мне хватает того, что есть.
– С кризисом, который нас сейчас сотрясает, весь мир мечтал бы о том же, дорогая, – заметил итальянец, жестом прося её подождать, пока он прожует кусок мяса. Затем он продолжил: – Но ты говоришь о материальных вещах, а не о том, чтобы встретить мужчину и создать семью… Или ты собираешься жить одна вечно?
– А почему бы и нет?
– Потому что это неестественно.
– Неестественно? – переспросила она с явным возмущением, указывая на окно, выходившее в сад, лес и дальние горы. – Тебе кажется неестественным жить в этом тихом раю, вместо того чтобы ютиться в тёмной квартире загрязнённого города с ордой орущих детей, ворчливой свекровью и унылым мужем?
– Я не совсем это имел в виду, – запротестовал он. – В этом вопросе есть золотая середина.
– Не пытайся меня обмануть. Ты хотел сказать, что в наши дни всё, кроме секса, считается ненормальным. Даже если из-за этого человек превращается в запрограммированного робота или раба.
– Ты всё преувеличиваешь.
– Возможно… – признала хозяйка дома. – Но так как ты единственный человек, с которым я могу поговорить на столь деликатную тему, я попробую объяснить тебе. Я получаю гораздо большее удовольствие, лёжа на рассвете среди цветов и вдыхая их ароматы, чем, как я полагаю, получила бы, раздвигая ноги под мужчиной.
– Любить и быть любимым – это гораздо больше, чем просто раздвигать ноги.
– Я тебе верю, но ты должна поверить мне, если я скажу, что цветы никогда не устают от тебя, не обижают, не презирают и не бросают. Они всегда сохраняют свой аромат и возвращают тебе в тысячу раз больше той любви, которую ты им подарила. Они похожи на верного пса, который ни ест, ни кусает, ни гадит на ковёр.
– Святая Мадонна! – воскликнул Супермарио, размахивая руками с сомкнутыми вверх пальцами в преувеличенной имитации итальянской жестикуляции. – Что можно поделать с девушкой, которая, как говорила твоя мать, предпочитает лепестки бутону? Разве ты не понимаешь, что увянешь ещё при жизни?
– Всё увядает при жизни, дорогой, – произнесла она без тени сомнения. – Всё, что рождается, растёт, увядает и умирает; иногда оставляет потомство,
