изменились, – усмехнулась Элен.
– Та-а-а-ак, чувствую – после концерта мы будем тренировать вождение в Париже, – рассмеялась Светлана. – Хотя надо признаться, этот процесс мне доставляет куда меньше удовольствия, чем музыка. Я так и не полюбила водить. Ну если только в игре.
– Э-эй! – прокричала она реке, свесившись через парапет, и ее звонкий голос камешком поскакал по воде. – Кто не спрятался, я не виновата!
– Осторожнее, упадешь, – отдернула ее Элен.
– Да уж, только этого сейчас не хватало, хотя они, эти смельчаки, плавали же здесь во время Олимпиады. Ходят шутки, что им теперь не нужна эпиляция.
– Вернемся к теме. Ты все же серьезно – про этот творческий вечер, про пианино?
– Конечно, серьезно. Я указала тебя в программе. Мы вчера весь вечер рисовали план.
– Как? Даже не спросив меня?
– Послушай, Элен, у тебя будет достаточно времени подготовиться. Ну сыграешь свои «Гноссиенны», они потрясающе звучат. А по поводу публики и зала ты не бойся.
Элен молчала, словно рисуя картинку выступления в голове.
– Представь, что ты играешь только для себя. Или для меня. Что зал пустой, нет там никого, ни единого человека. Только я. И тебе будет легче.
– Для никого, только для нас, – пропела Элен.
– Да-да. – Светлана подхватила знакомый с детства мотив.
НЕ ПРЯЧЬ МУЗЫКУ, ОНА ОПИУМ. ДЛЯ НИКОГО, ТОЛЬКО ДЛЯ НАС.
– Ох, любила я в детстве «Агату Кристи»!
– И ты тоже? – удивилась Элен.
– Когда мы жили в России, папа часто звал своих дружков, они пили вино и слушали музыку, а нас, детей, запирали в детской комнате, чтобы мы не мешались под ногами. То есть как запирали, замка-то не было, поэтому они придвигали к двери диван, большой и тяжеленный, чтобы мы не могли открыть дверь. Но нам и там, в своей комнате, было хорошо, у нас был свой рок-н-ролл. Только я все время думала, что же такое опиум, такое красивое певучее слово.
– Какое романтичное детство!
– Романтичнее некуда! А потом папаша натворил дел, и мы уехали сюда, во Францию.
– Но все-таки, Светлана, я не смогу играть. Ну не смогу я! – Элен ударила ладонью по парапету.
– Ты все сможешь, вот увидишь, – спокойно заверила ее Светлана и взяла ее за руку. – Осторожней с руками, пальцы тебе еще пригодятся.
3
Все следующие недели ушли на подготовку. Новое тревожное чувство поселилось у Элен в груди и заняло место всех остальных бытовых проблем и вопросов.
Хотя разве у нее были проблемы, спрашивала она себя. Это в первые месяцы после переезда в Париж на ее плечи, хоть уже и не такие хрупкие, как раньше, навалилась куча бюрократических забот. Перевод документов, аренда жилья, хлопоты при поступлении детей в школы. Всем этим она занималась практически одна, пока Андрей решал проблемы в офисе, встречался с ювелирами, рекламодателями, потенциальными клиентами и моделями. Теперь же Лиза и Миша успешно интегрировались, каждый в своей Ecole libre[13]. И чувствовали там себя действительно свободно. Мадам Франсуа несколько требовательна, но это даже хорошо. Неделю назад Элен потратила целый час, помогая Мише переписывать короткие тексты, он все еще путает буквы, но тем не менее прогресс во французском у детей налицо. У Андрея, казалось, все тоже неплохо. Когда она подумала об этом, то и сама удивилась своему странному обобщению. Что такое «всё»? Вся его жизнь? Словно у него образовалось какое-то совершенно свое отдельное существование. Она настолько отдалилась от его дел, в которых еще полгода назад знала каждый шаг. Переезд, новые заботы и новая подруга, столь внезапно появившаяся в ее жизни, так сильно отодвинули ее от мужа, что она сама удивилась, осознав это.
Да, сейчас они мало общаются, у него много работы, он постоянно засиживается в офисе, но первое время работа всегда отнимает кучу времени. Это нормально. Так думала она. Да, они почти не спят вместе. Странно, но сейчас она думала об этом с облегчением.
Еще недавно она не могла заснуть, пока он не вернется домой. Сейчас же ее собственная жизнь захватила ее с головой и потихоньку ослабила поводок, которым она была привязана к семье.
Предложение Светланы поучаствовать в декабрьском концерте заняло все ее мысли. Каждое утро теперь Элен примеряла свой страх. Она подходила к большому овальному зеркалу в тяжелой дубовой раме, в их прихожей прямо напротив двери, и бросала взгляд на отражение. Она смотрела на себя, стараясь сначала не вглядываться в лицо. Она рассматривала себя снизу вверх, и в каждом изгибе ее тела прорисовывался страх. Взгляд скользил по босым ногам, по лодыжкам, чуть более широким, чем ей хотелось бы. Ее все еще мускулистые икры хранили воспоминания о временах, когда в жизни был спорт, круглые коленки, бедра – не большие и не маленькие, такие, какие должны быть у женщины, родившей двух детей. Ее талия и живот – чуть мягкий, уже не девичий. Именно здесь жил страх, он сконцентрировался в районе солнечного сплетения, она чувствовала тяжесть внутри живота. Страх, словно дитя, чуть давил на ребра. Затем шла изящная линия груди. Она делала вдох, и уже не такая пышная как раньше грудь поднималась вверх, вместе с тревогой. Выдох – снова опускалась вниз – волна страха отступала. Думая о концерте, она дышала страхом. Вдох – выдох. Вдох – зачем ей вообще участвовать? Выдох – возможно, она сможет хорошо сыграть, ведь чисто гипотетически это не так уж и сложно. Но зачем? Взгляд поднимался выше. Теперь она смотрела на свои округлые мягкие плечи, накрытые длинными белокурыми волосами. За лето они выгорели на солнце и стали еще светлее.
«Ах, надоели», подумала она и небрежно собрала их в высокий хвост. Надо будет обрезать, полностью, покороче, первый раз в жизни. В детстве ей не разрешала мать, сколько ни упрашивала ее Элен. Это красиво и удобнее заплетать, волосы не лезут в глаза…
А затем – Андрей, он тоже не раз просил не стричь их, ему нравился ее классический женственный образ. Только сейчас она уже не спросит его разрешения.
Свой тщательный осмотр она заканчивала лицом. Элен заглядывала в глаза своему страху и видела там свое отражение. Широкие скулы, небольшой нос, чуть пухлые губы и сине-серые глаза. Она в целом неплохо выглядела для своих 36 с половиной. «У меня же все в порядке, ровно тридцать шесть и шесть». Ей так понравилась эта мысль, что она невольно рассмеялась сама себе. В уголках глаз запрыгали лапки.
В России она привыкла к плотному макияжу: слой тонального
