крема, румян, теней и коричневая тушь были ее ежедневной броней, так она камуфлировала свои чувства. Каждое утро начиналось с рисования хорошей погоды на лице независимо от погоды внутри и снаружи. Держать «хорошую мину при плохой игре» было одним из правил. Однако парижские осадки меняли ее привычки.
Проливной дождь, под который она попала, гуляя однажды со Светланой, так старательно целился в лицо, хоть она и укрывалась, что тушь не выдержала и погнала темные реки.
– Да, в Париже, как и в Питере, по осени всегда нужно брать с собой зонт, но он не влез в мою сумочку, – вздохнула Элен, уже сидя в кафе и вытирая салфеткой размазанную вокруг глаз краску.
– Постой, так не получится, минуточку. – Светлана выскочила из кафе обратно в дождь и уже через пару минут вернулась с пачкой влажных салфеток для снятия макияжа.
– Сейчас мы будем тебя раздевать.
Ловко, словно художник, орудующий кистью, она освободила от слоя теней и туши сначала один глаз, затем другой. Ресницы захлопали. Элен чувствовала, как теплые подушечки пальцев вытанцовывают на ее лице. Раз-два-три, раз-два-три. Она замерла, почти не дыша, в этих плавных движениях, было что-то сродни материнскому теплу, которого она с детства была лишена, но в глубине своих фантазий она представляла его именно так – движение теплой руки по лицу и глазам. Раз-два-три. Светлана словно лишала ее воли. Элен, так старательно выводившая утром линии и полутени, на что ушло не меньше двадцати минут, сидела сейчас не шевелясь, покорно подставив лицо.
– Раз, два, три. – Светлана взмахнула рукой.
Всего три салфетки, и вся лишняя краска была смыта. Она чуть отодвинулась, оценивающе взглянула на свою работу и замерла. Серые глаза Элен, до этого старательно оттеняемые косметикой, сейчас смотрелись нежно и чуть по-детски испуганно, с ноткой удивления во взгляде.
– Вот так-то лучше. Послушай, зачем тебе это все? – Светлана положила скомканные салфетки на край стола, и проходящий мимо официант унес с собой сброшенную маску. – Без макияжа ты выглядишь прекрасно. У тебя красивые глаза, красивая свежая кожа, зачем ты прячешь себя под этим слоем?
– Если я не крашу глаза – я чувствую себя голой.
– Я думаю, это самое прекрасное чувство – идти голой и знать, что это абсолютно законно.
– Мне кажется, еще со старших классов не было ни дня, когда я выходила бы из дома, не подкрасив хотя бы ресницы.
– То есть тебе все время нужно было думать об этом? Какой кошмар.
Элен нежно улыбнулась, вокруг глаз разошлись лучи, Светлана снова учила ее жизни, она снова поддавалась ее учению.
Так было во всем, они спрягали глаголы, учили числительные, читали и слушали тексты, а потом дверь аудитории запиралась на ключ, они сдавали его портье и выходили в город. Светлана словно заново учила Элен ходить и дышать, смотреть и узнавать себя, доставать себя из самого дальнего угла жизни.
Одна мысль о сцене, пусть даже небольшой, вызывала в Элен смесь ужаса и восторга. Да, как тонко ее прочувствовала Светлана. Действительно, где-то в глубине души, в самом дальнем ее углу, она желала быть замеченной. Желала и до ужаса боялась. Впервые за долгое время перед ней возникла настоящая цель, настоящий челендж.
Белый рояль в гостиной стоял как «козел» в спортивном зале. Элен смотрела теперь на него, как на препятствие, которое нужно было перепрыгнуть. Хотя перепрыгивать ей приходилось через саму себя. Волной накатывали тревожные воспоминания из школьных времен, когда хамоватая учительница физкультуры заставляла старшеклассниц с разбегу перепрыгивать через четвероногое сооружение. От природы спортивная Элен добегала до «козла», но прямо перед прыжком ноги словно жали на тормоз. Она никак не могла преодолеть страх, ей казалось, что во время прыжка она не успеет вовремя раскинуть ноги, сорвется с несуразной конструкции, покрытой серым кожзамом. Где-то из глубины зала раздавался противный скрипучий голос учительницы: «Эй Лена, ты чего опять встала? Прыгай давай», – но она уже не слышала ее и не слышала никого вокруг и молча отходила от «козла» под свист одноклассников.
Жизнь давала ей второй шанс, и этот прыжок был еще выше и техничнее, но чем выше ставки, тем крупнее итоговые дивиденды.
4
За неделю до концерта они обрезали ей волосы.
Она совершила свой ежедневный ритуал хорошей жены и матери и, едва проводив мужа и детей, стала быстро собираться. На часах было 9.15 утра. Ровно в 10 они должны были встретиться со Светланой на Рю-де-Риволи. Дорога туда занимала минут двадцать, не больше. Элен быстро оделась – тонкая голубая рубашка в полоску, заправленная в белые джинсы и замшевые кеды. Теперь уже не надо было тратить время на макияж, но вот только куда-то подевалось кольцо, она сняла его вчера вечером перед душем и положила на зеркальную полку над раковиной. Отсутствие кольца она заметила уже на выходе. Это было странное чувство, когда привычный до мельчайших деталей ежедневный порядок был нарушен – она взяла с комода ключи, и металлический брелок с фигуркой Эйфелевой башни не ударился, как обычно, о металл на ее пальце. Она взглянула на правую ладонь – безыменный палец был свободен, и только тоненькая полоска незагорелой кожи напоминала о ее статусе.
«Черт возьми», – прошипела Элен и посмотрела на часы.
9.37. Времени оставалось не так-то много, она запрыгала в ванную на носочках, не снимая обуви. Но кольца на полке не оказалось, она несколько раз передвинула флаконы и баночки, заглянула под раковину и вовнутрь – ничего.
Элен еще раз посмотрела на часы и на палец, махнула рукой и вышла из дома.
Светлана уже ждала ее у входа в салон.
– Ну наконец-то!
– Бежала как могла, пардон.
Элен действительно чуть запыхалась. К раскрасневшимся щекам прилипла белокурая прядь.
– Бонжур! – звонко поздоровалась Светлана, когда они вошли в ярко освещенный зал с контрастными фиолетовыми креслами.
– Пройдемте, вы по записи?
– Да-да, запись на имя Элен, – Светлана указала на подругу.
Элен сдержанно кивнула. Она еще боялась говорить по-французски, по правде говоря, ее французский был еще не слишком хорош, и, когда Светлана была рядом, она всегда делегировала ей роль говорящего.
– Ну что, мадемуазель, что бы вы хотели? – спросил высокий кучерявый брюнет, едва она села в кресло.
– Вообще-то мадам, – смущенно ответила Элен прикрывая безымянный палец правой руки, совсем забыв, что французы носят кольцо на левой.
– Пардон, мадам, какая жалость, – чуть преувеличенно прикрыл глаза ладонью парикмахер.
Девушки переглянулись.
– Все-таки приятно иногда побыть мадемуазель, – старательно проговорила на французском Элен.
– Приятно, – кивнула,
