И вот теперь еще и на тебя.
От его теплых слов из меня вырвался всхлип.
– Но-но. – Он похлопал меня ладонью по спине. – Вот я сколько лет ее терплю. А тебе нужно просто расслабиться, просто откинуть мысль о ребенке на время. И все получится, всему свой час.
Я пыталась расслабиться и отвлечься. Я уходила в работу, хотя ее становилось все меньше. Наш раздел «Кино» объединили с «Литературой». Печатная версия «Le Cinema», выходившая раньше еженедельно, теперь стала ежеквартальной. Материалы уходили в онлайн. Все менялось, и это была всеобщая глобальная тенденция. Печатная пресса встала на путь исчезновения. Журнал и мы, его работники, жили с ощущением, что вот-вот разверзнутся небеса, поднимется гигантская волна и нас всех смоет, снесет из маленькой шлюпки привычной жизни, и выживет лишь тот, кто лучше всех плавает, лучше всех поддается течению.
У меня совершенно не осталось сил изучать течение. Когда через год и три месяца попыток зачать наконец хоть кого-нибудь я вновь почувствовала, как в привычные календарные дни из меня вновь струится кровь, я поняла, что все бесполезно. Мое тело работало, как заведенный механизм, как часы, каждый месяц с точностью до дня кровь свидетельствовала об очередном убийстве моей надежды стать матерью.
Я помню, как в беспамятстве схватила с полки над раковиной стеклянную фигурку с песком. Как я уже говорила, Мартин обожал форму песочных часов, у него их было много, так он медитировал – смотрел, как крупица за крупицей бежит время. «Так мне проще его заметить, когда я вижу его движение», – говорил он. Я схватила эти часы, у меня не было больше сил следить за временем, время напоминало мне о моей бездарности, часики тикали, песок бежал. Я схватила их и со всего маху швырнула в стенку над ванной. Стекло хрустнуло, и ярко-оранжевый песок разлетелся по ванне. Я не собиралась больше ждать, мне больше не понадобится время.
Мартин все больше отчуждался. Чем чаще мы спали, тем сильнее разматывался поводок. Как это ни парадоксально, наша близость отдаляла нас. Все больше времени он стал проводить на работе, наверное, чтобы не видеть мои немые укоры. Они все еще работали над «Камерой обскура», создание фильма осложнялось то финансовыми проблемами, то заболевал главный актер, то команда просто ждала нужной погоды и правильного света. Франсуа был перфекционист и работал старыми методами. И все никак не мог окончательно воплотить свои идеи.
Иногда Мартин брал меня на съемки, но я все чаще оставалась дома. И пока я ждала его, миллионы разных чувств сменяли друг друга, поочередно от любви, запыхавшейся желанием, до полного негодования, до ощущения отвращения за то, что он заставил меня сидеть и ждать его. Окно на кухне и окно в зале соединял длинный коридор, по которому я ходила, словно ток по проводам – от одного светила к другому, в надежде, что хоть где-нибудь зажжется свет – свет фар приближающегося автомобиля. И так могло длиться часами. Я перебегала туда-сюда, темп возрастал, и в этой бешеной пляске рождалась ненависть на него, себя, весь мир за то, что он привязал меня так крепко.
Его телефон все чаще приходил в движение. Мартин выключал звук, но я слышала его вибрацию, видела, как загорался экран – основной причиной его активности стала Леа. Малышка Леа быстро поняла, кто на площадке главный, и направила на него все свои чары и энергию. Она была настоящей Магдой, истинной Магдой, ей даже не надо было вживаться в роль. Она смотрела на меня невинным взглядом и отправляла Мартину нежные сообщения.
– Тебе тут твоя Магда письмо прислала! – кричала я ему через всю квартиру.
– А, ей нужны разъяснения по тексту, я ввожу ее в роль.
– Ты вводишь ее в роль, а меня водишь за нос! Я же вижу, как она жмется к тебе прямо у нас дома, ее буквально можно стаскивать с твоих коленок. А что творится в гримерных, на съемочной площадке – я даже не могу представить!
– Хватит, Люсьен, мне это надоело.
– Тебе надоело, но не надоело ли мне быть постоянной тенью?
– А тебе и не надо, выйди на солнце, проветрись наконец!
– Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка, и при этом заставляешь меня чувствовать неуверенность и страх. Ты хочешь ребенка от меня, но проводишь все время с ней!
– Может, и не хочу.
Он сказал это тихо, но эти четыре слова прозвучали словно гром, словно выстрел. Я поняла, что это всё, что это конец. Окончательный конец. Это был нокдаун. Нокдаун, но не нокаут. Я словно лежала на поле боя, но могла еще пошевелиться, могла еще дергать ногами в предсмертных конвульсиях.
– Знаешь что! – выкрикнула я в ответ, хоть воздуха в груди оставалось все меньше, от обиды я теряла способность говорить, горло и грудь сжимались в спазме. – Тебе надо поторопиться с фильмом! Закончить уже наконец, а то годы идут, Леа может потерять товарный вид, юность не вечна, придется тебе снова искать Магду. Помоложе.
Я попала точно в цель. Съемки «Камеры» затянулись на годы, и Мартин страдал от этого. Это был самый долгий его проект, но в том не было его вины. Ему просто не везло.
Он ничего мне не ответил, лишь накинул пальто и хлопнул дверью. Я осталась дома одна. Я лежала поперек кровати и не могла пошевелиться. Внутри меня была пустота, снаружи тоже пустота. Я не знала, что делать дальше.
Спустя несколько недель нас ждало еще одно потрясение. Вадим, наш задумчивый мастер съемки, наш гений ракурсов и планов, трагически погиб. Мы узнали от его семьи, что он утонул. Как глупо и как нелепо. Он, силач с телом Аполлона, всегда с легкостью носил камеры и аппаратуру, а утонул, не справившись с волной, океан унес его за собой.
Мартин был убит горем, он потерял оператора, талантливого оператора, когда конец съемок уже почти виднелся на горизонте.
А я… Я потеряла друга. И из всех людей в их съемочной команде Вадим стал мне очень близок. Лишь с ним одним я могла разговаривать часами, и он понимал меня, возможно потому что мы говорили на одном языке, а может, мы просто похоже смотрели на мир.
В то утро, когда нам сообщили новость, за окном стоял густой туман. Я услышала из телефонного разговора Мартина, что что-то стряслось. А потом он включил громкую связь. Слезы градом покатились из глаз, я плакала по Вадиму, по себе, по своему так и не
