ее не надо было закрывать, ключ остался на комоде в коридоре.
Я позвонила своей приятельнице Эмме и попросила приютить меня на несколько дней. Она согласилась без лишних вопросов. Я вытащила из телефона сим-карту, сломала ее и бросила в мусорный бак.
Я попала в самый час пик.
– Вы выходите на следующей? – чей-то локоть случайно толкнул меня в бок.
Вагон метро быстро наполнялся людьми. Они сновали туда-сюда, словно в муравейнике. Говорящие головы, завернутые кто во что: в плащи, платья, пиджаки и лохмотья.
– Вы не выходите на следующей?
Миллионы лиц, перетекающих одно в другое, сливающихся в один-единственный калейдоскоп историй, выдуманных и вынашиваемых, словно детей, которым никогда не суждено родиться. Я сидела и пролистывала эти главы, их было так много, но все об одном. Все они блуждали взглядами, то наводили, то отводили прицелы, но не для того, чтобы выстрелить, а для того, чтобы найти своего палача и сдаться, покорно сдаться. Они выстраивались в ряд на выходе из метро, с цветами и без, и вглядывались в лица выходящих, словно выбирали, кого взять, к кому подойти, кого подхватить. Я уезжала. Я уезжала от человека, который когда-то так же взял меня, я уезжала с ребенком, которого он когда-то так желал, а я так и не поняла, совпадут ли удары этого маленького сердца, что вот-вот начнет биться где-то внизу внутри меня, с моим пульсом.
Через пару дней, уже в квартире Эммы, я проснулась в ночи от того, что дождь звонко стучал по крыше, а я лежала на мокрой простыне. Я включила свет. Огромное красное пятно растеклось по белой ткани. Красные разводы линиями расходились по ногам. Я скомкала простыню и осторожно прокралась в ванную, я не хотела будить Эмму, я не хотела никаких слез, никаких сожалений и объяснений.
Еще через два дня Алан объявил о закрытии журнала. «Le Cinema» освобождал свой прекрасный светлый офис в центре Парижа. Мы получили выходные пособия, компенсацию за неиспользованный отпуск и остаток зарплаты за текущий месяц, набралась приличная сумма. Каждый по-своему раскрыл свой золотой парашют. Через знакомую я разыскала небольшую квартирку, которую собиралась снять через пару месяцев, когда она должна была освободиться. Я купила билеты в Грасс, а затем в Ниццу, в Сен-Жан-Кап-Ферра, сняла там жилье и улетела, оставив свое скромное имущество под присмотром моей доброй Эммы.
Потерянный рай
1
Концерт был назначен на семь вечера. У Элен оставалась еще пара свободных часов. Чтобы побороть волнение, она старалась не думать о предстоящем вечере, но это давалось ей с трудом. Она несколько раз подходила к своему роялю, проигрывала партию снова и снова, пока пальцы не начинали заплетаться и спотыкаться о клавиши. Тогда она закрывала крышку и обещала себе больше не подходить, но проходило еще минут двадцать, и она возвращалась обратно.
– Ну что ты мечешься, как лев в клетке? Все у тебя получится, просто надо отпустить мысль, помнишь, как во время экзаменов, мы же всегда знали, что нужно отбросить учебники подальше и постараться ни о чем не думать.
Андрей в тот вечер оставался дома. Сначала Элен позвала его на концерт, Светлана успела внести его в список приглашенных гостей и закрепила за ним одно из мест в первом ряду подписью «муж Элен».
Но чем дальше Элен представляла себя на сцене, тем меньше ей хотелось ощущать присутствие Андрея в зале. Она не могла сказать ему это напрямую, тем более что даже для самой себя она не могла объяснить странное нежелание впускать мужа в свою «новообразовавшуюся» жизнь. Поэтому, сославшись на то, что не очень хорошо оставлять детей одних дома в декабре, когда вся квартира обвита рождественскими гирляндами, а они могут вспыхнуть в любой момент, она попросила его остаться дома.
«Они могут вспыхнуть в любой момент, но вообще-то их можно просто не включать», – усмехнулся про себя Андрей, но вслух ничего не сказал.
Он был вовсе не прочь никуда не идти. Последние недели он много проводил в офисе, несколько раз встречался с Люсьен, и встречи эти были для него энергозатратнее, чем разработки и запуск новых коллекций. Возможность остаться дома и провести ленивый вечер с детьми привлекала его больше, чем очередное увлечение жены. Он привык, что ее интересы меняются чаще, чем погода в летнем Петербурге. Он был свидетелем того, как в отчаянных попытках найти смысл своего существования она перепробовала уже многое: дизайн, шитье, литература, рисование. И вот теперь фортепиано. Хотя рояль поселился в их доме пару месяцев назад, Элен ежедневно тренировала свои пальцы и слух своих домочадцев. Андрей не очень любил фортепианную музыку. Даже не столько не любил, сколько не понимал ее, не чувствовал, она не вызывала в нем никаких внутренних колебаний. Но он замечал, как изменилась Элен, как новые знакомства вдохнули в нее жизнь, и эти ее перемены немного тушили его назревающее чувство вины.
В тот день, когда она подстриглась, он вернулся домой раньше обычного. Он не стал нарушать тишину дома звонком и, открыв дверь своим ключом, на цыпочках прошмыгнул в квартиру. Из детской доносились голоса. Элен и дети бурно спорили о чем-то, он осторожно заглянул в комнату и увидел, как она стоит у стола и помогает Мише переводить текст. Там было что-то про животных Африки. Андрей замер в дверном проеме.
– Ты можешь подробнее описать слона. Напиши про его хобот. Лиза, как по-французски будет «хобот»? Глянь в переводчике.
Все трое находились к нему спиной, и Андрей еще какое-то время оставался незамеченным.
Миша, сидя за столом у окна, что-то старательно стирал в тетради, Лиза сидела рядом и листала телефон в поисках хобота. А Элен… Элен стояла рядом, и во всем ее облике со спины было что-то новое, но что именно, Андрей сначала не мог уловить. Потом она поправила прядь волос рукой и внезапное озарение передернуло его тело. Он увидел, что привычная ему линия волос поднялась выше, чуть оголив плечи и шею. Он никогда не видел ее со стрижкой, ему даже показалось, что он никогда не видел ее шею сзади, словно до этого момента ее вовсе не существовало. Он удивился этой мысли, но удивление это было не из приятных. Он умудрился прожить с женщиной больше десяти лет и не подозревал, что сзади у нее тоже есть шея, красивая длинная шея, с маленькой родинкой справа, шея, прикрываемая то распущенными волосами, то длинным хвостом.
