стоявшей чуть поодаль у нее за спиной, опустились ей на плечи. Она машинально выпрямила спину, вытянула позвоночник.
– Тс, расслабься, – прошептала Светлана где-то совсем рядом с ее ухом, едва касаясь губами мочки. – Я чувствую в тебе все 240 вольт, отпусти плечи, представь, что ты плывешь в воде, что она держит тебя, она берет на себя всю тяжесть твоих забот. Никакого напряжения, никакого электричества. Ты же в воде и не хочешь, чтобы тебя ударило током.
Светлана мягко провела руками по плечам Элен, та расслабила руки, и ей казалось, что еще немножко – и она растечется, как масло, которое забыли на солнечной кухне.
– Мне сыграть еще?
– Нет-нет, довольно, хватит, сейчас просто забудь обо всем и подумай, куда мы отправимся гулять после концерта. Думай только об этом, хорошо?
Начался концерт. Глухой голос конферансье доносился как будто откуда-то издалека, словно сидела она не во втором ряду, а в самом конце зала. Элен пыталась сосредоточиться и представить сегодняшний вечер уже после казни, но у нее не получалось. Звуки, долетавшие со сцены, возвращали ее обратно в реальность, вдавливали тело в спинку кресла, она почти не дышала. Странное неприятное ощущение, словно она находилась вне своего тела.
Когда объявили ее выход, Элен наконец выдохнула и резко встала. Ее рука в темноте зала как будто случайно поймала руку Светланы, та сжала холодную кисть Элен и едва слышно прошептала: «Ну давай! Все будет отлично! Кто не спрятался, я не виновата!» Она шла к сцене, не чувствуя ног, словно ноги, которые она передвигала с усилием, были уже не ее.
В зале полностью погасили свет, и только тонкая полоска прожектора, словно прицел, легла на рояль.
Она села, не спеша расправила платье на коленках. Пятый палец левой руки взял «фа» большой октавы. Она выдержала паузу, которой не было в нотах. Зачем-то замешкалась, словно была еще возможность улизнуть со сцены, не входить в вагон страшного поезда под именем «неизвестность». А затем понеслось.
Она вдруг заиграла. Это было похоже на сон. Ей так часто снилось, как она сидит за роялем в большом холодном зале и играет невпопад, но только сейчас пальцы разлетались по клавишам, словно кто-то иной управлял ее руками, они попадали куда было необходимо. Тише – громче. Педаль – звук растягивался по залу. Старый «Стейнвей» с податливой клавиатурой был полностью в ее власти. Спроси ее в тот момент, какая нота должна следовать дальше, она не ответила бы на этот вопрос. Она не знала, пальцы играли сами собой.
Тишина зала разбивалась аккордами, но она не думала про зал, она вспомнила почему-то грустное лицо главного героя фильма «Париж», где она впервые и услышала музыку Эрика Сати. Потом перед глазами возникло лицо Светланы, ее Светланы, для которой она сейчас и сидит здесь. Последний пассаж «Гноссиенн», торжественных и трагичных, как поминальная песня. Они как будто выбивались из атмосферы рождественской вечеринки, но Элен подняла руки, и зал, словно сдерживаемый до этого момента, прорвало аплодисментами. Она глубоко вдохнула, впервые за эти пару минут, и почувствовала, как груз, придавливающий ее грудь последний месяц, потихоньку отступает. Вот и все, казнь была недолгой, и она выжила. Можно переходить на следующий уровень.
Элен встала из-за рояля. Включили свет. Зал не смолкал, отзвуки аплодисментов волной прокатились по рядам. Она почувствовала рябь в глазах не то от яркого света, не то от волнения и осторожно, приподнимая край платья, сошла со сцены, почти на ощупь, не видя ничего перед собой – картинка перед глазами плыла, и только маленькая соленая капля замерла на краю ресниц, она смахнула ее тут же и уселась рядом со Светланой. Та обняла ее за талию и прошептала едва уловимое:
– Вот видишь! Это было божественно! Зал не дышал.
– Я тоже, – ответила Элен, и ее отпустило, плечи задрожали. – Я сделала это – шептала она, – я сделала, черт возьми! Я сделала это только благодаря тебе.
Она уткнулась носом в плечо Светланы. В зале снова погас свет, Элен могла плакать, уже не стесняясь быть замеченной. Светлана слегка гладила ее по голове, словно маленького ребенка, податливо свернувшегося калачиком в объятиях доброго родителя.
– Ну всё, всё, – повторяла она. – У тебя все получилось, ты победила саму себя. А это самый сложный противник. Ты чувствуешь запах победы? – Светлана чмокнула ее в макушку, потянулась за сумочкой, достала мандарин и принялась чистить его. Кисло-сладкий свежий аромат пронесся по ряду. Зрители зашевелились.
– Да, чувствую, – улыбнулась Элен и положила оранжевую дольку в рот.
– Как вовремя прошла твоя инициация, прямо под Рождество! Потом Новый год и новая жизнь с чувством абсолютного всемогущества.
Они так шушукались, пока остальные участники концерта сменяли друг друга на сцене. Подбадривая Элен, Светлана умудрялась негласно руководить выступлениями, она отмечала уже выступивших участников, искала глазами в темном зале каждого следующего, держала наготове тексты и речи, чтобы при случае поддержать выступающего.
К концу вечера, когда оставалось всего несколько номеров, ее сумочка затряслась в вибрации. Светлана отклонила звонок с неизвестного номера. Телефон вновь завибрировал, потом еще, пока наконец не пришло сообщение: «Перезвоните, это очень срочно». Совсем не вовремя, в зале возникла суматоха. Конферансье перепутал участников концерта, и группа с театральной постановкой раньше времени вышла на сцену. Светлана ловко отрегулировала очередность и нехотя вышла из зала.
Закончился номер в перьях, возрастные хохотушки сошли со цены, затем следующий. Светлана так и не вернулась в зал. Элен не сиделось, она то и дело оборачивалась в сторону прохода, но дверь оставалась неподвижной. Триумф недавней победы сменился тревогой. Ей вдруг стало очень холодно, голая спина неприятно касалась спинки кресла, шелковая ткань вновь натянулась на груди. На сцене пели и плясали, но она не могла разобрать, что это была за музыка. Она съежилась, обхватила плечи руками в попытках хоть немного согреться. Оставался последний номер.
Внезапный, едва уловимый щелчок двери заставил ее обернуться. По центральному проходу шла Светлана. Ее лицо, и без того бледное, в лучах огней казалось совсем безжизненным. Она молча опустилась в кресло рядом с Элен. Несколько секунд она сидела неподвижно, затем повернула голову, и ее отрешенный взгляд замер на лице Элен. Элен никогда не видела ее такой. Светлана, ее Светлана всегда искрилась жизнью, всегда веселая и озорная, она освещала собою все вокруг, она всегда знала, куда идти и что делать. Но сейчас она смотрела на нее пустым, ничего не выражающим взглядом, губы беззвучно зашевелились.
– Что-то случилось… – прошептала Элен, сбоку под левой
