ей такой наполненной ощущениями. Еще никогда ей не было так хорошо одной, самой с собой и без всякого ощущения, что жизнь убегает куда-то не туда.
Потом звенел телефон – у них завелась привычка писать друг другу по утрам. Что снилось? Какие планы? Как дела?
Как странно, что есть женщина, которой интересны мои сны и моя жизнь. Мать никогда не задавала мне лишних вопросов. Наверное, она и не догадывалась, что мне тоже что-то снится и что я могу думать о чем-то.
«Ты поела в школе?», «Какие сегодня оценки?» – были единственные вопросы, повторявшиеся с определенной регулярностью, словно вся моя жизнь была чередой питания и учебы, а ее родительским долгом – откормить меня и образовать.
Светлане же было интересно все. Она расспрашивала Элен о России, о любимых книгах и фильмах и в свою очередь рассказывала ей о жизни Парижа и французов.
Иной раз они ухохатывались над сновидениями друг друга и искали свои интерпретации.
«Сегодня мне приснилась такая жуть! Расскажу сегодня на уроке, постараюсь правильно согласовать времена».
Элен отправила ей сообщение. На пороге кухни появился Андрей. Привычное утреннее одиночество было под угрозой срыва.
– Ты еще не опаздываешь в офис? – Она с надеждой посмотрела на него.
– Я сегодня останусь дома. Вчера достаточно поработали. Голова болит.
– А как же проверка в офисе? Ты говорил…
– Справятся без меня.
– Как знаешь.
Элен пожала плечами. Завибрировал телефон. Светлана писала, что сегодня не будет занятия, она заболела и несколько дней отлежится дома.
«Очень жаль. Несколько дней без тебя и французского – подобно пытке».
– Что-то случилось?
Он заметил, как потухла ее улыбка.
– Да нет, французский сегодня отменяется. Светлана приболела.
– Училка заболела! – воскликнул Андрей писклявым голосом. – Помнишь, сколько радости несла эта фраза в детстве.
– Ну Ан-дрю-ша! – медленно произнесла Элен, включив воспитательную интонацию.
Он все так же не переваривал, когда она называла его уменьшительно-ласкательным именем, в котором было не столько ласкательное, сколько уменьшительно-уничижительное значение, однако в этот раз молча проглотил.
– Все-таки какое счастье, что мы сейчас не в детстве. И вообще, Светлана просто чудесная девушка, я как-нибудь вас познакомлю. Может быть, я даже попрошу ее позаниматься французским с тобой и с детьми. Но потом, как-нибудь позже. Пока что мне совершенно не хочется делиться ею с тобой и вообще с кем-либо.
– Но-но, – запротестовал Андрей. – Все-таки я не кто-либо в твоей жизни!
Его вдруг охватило радостное волнение от мысли, что можно вот так просто весь день провести дома, в их просторной и светлой французской квартире, которую так любовно обустроила Элен.
– Хорошо, что ты сегодня свободна. Останемся вместе дома и посмотрим новые эскизы. Бенджамин прислал мне несколько вариантов, а я все никак не могу определиться.
– Хорошо, – кротко ответила Элен.
С переездом в Париж она почти полностью отошла от дел в ювелирной компании и несильно стремилась вернуться обратно.
Андрей словно прочитал ее мысли:
– Знаешь, еще немножко, и ты могла бы тоже вернуться в наш офис, если хочешь.
Он сказал это и вдруг резко осознал, какую глупость сморозил. Ведь появление Элен в офисе означало бы окончание его свободы. Он уже не сможет уходить на «обед», задерживаться на совещании, да и вся его жизнь будет на ее глазах. Но ему хотелось сделать ей приятное, ему казалось, что предложение быть рядом и разделять с ним дела – это выражение заботы.
Однако Элен так не думала и быстро вернула его душевное равновесие.
– Не уверена, что в этом есть необходимость, в любом случае, я могу помогать тебе из дома, если это потребуется.
2
– В середине декабря мы планируем организовать творческий вечер в нашем языковом центре, что-то вроде конца семестра в канун Рождества. И ты знаешь, что я придумала?
Каблуки Светланы звонко отстукивали по асфальту. Они шли вдоль Сены, утренний туман все не хотел рассеиваться и легкой вуалью лежал на воде.
Элен вопросительно посмотрела на нее.
– Ты будешь играть.
– Кого играть?
– Не кого, а на чем! На пианино, конечно, не зря же твой муж так раскошелился.
Светлана выразительно рассмеялась. А Элен чуть съежилась и натянула шарф до самого подбородка. Она молчала пару минут, а потом осторожно прошептала:
– Я не смогу, ты же знаешь.
– Ну почему же?
– Ну я же рассказывала тебе уже не раз. Для меня это пытка еще со времен музыкальной школы. Ну не могу я играть публике. У меня получается только для себя, только когда никто не слышит. Только так мои пальцы способны попадать по нужным клавишам, не заплетаться и не вязнуть в инструменте.
– Но ты же играла для меня? Ты чудесно играла.
– Это совсем другое. – Элен вдруг остановилась и посмотрела вдаль, на другой берег реки. Дымка тумана понемногу рассеивалась. – С тобой я словно сама с собой. Я не знаю, как объяснить это чувство, но мне ни с кем не было так легко и свободно.
– У тебя все получится. Почему-то мне кажется, что тебе хотелось бы этого. Где-то очень глубоко внутри. Быть может, ты сама это не понимаешь до конца. Ведь даже на мою новость ты спросила «кого играть?», хотя, на мой взгляд, логичнее было бы задать вопрос «во что?». Ты хотела бы сыграть себя. Немножечко другую свою сторону, но все же себя.
Голос Светланы не допускал ни малейшего сомнения. Она посмотрела на Элен своими теплыми глазами, словно завернула ее в одеяло.
– Не знаю, – с сомнением посмотрела на нее Элен.
– Вот представь. Ты наденешь красивое платье, войдешь в красивый зал, у нас там потрясающий рояль. «Стейнвей»[12] как-никак.
Светлана чуть приобняла Элен и уткнулась носом в ее волосы, туман над Сеной окончательно развеялся.
– Мне будет страшно. – Элен с мольбой в глазах посмотрела на Светлану и захлопала ресницами. – Зачем это вообще?
– Тебе часто бывает страшно?
– Сейчас нет, но я помню это липкое чувство. Я сижу перед комиссией, тонкая шифоновая блузка прилипла к рукам чуть ниже подмышек. Я чувствую, как холодная капля течет по телу. В зале тишина. Вокруг меня тишина, мои пальцы бегают по клавишам и даже попадают в нужные места. Но я ничего не слышу. Только бы доиграть. Только сердце отстукивает глухо. Только бы доиграть и нигде не сбиться. Потом еще несколько лет подряд мой самый страшный сон – это экзамен в музыкальной школе. Я даже возненавидела изумрудный цвет, потому что в зале были изумрудно-зеленые стены.
– А потом?
– А потом был экзамен на права, и сны
