нервничать, Зора Вайнер?
Я прищуриваюсь, и, возможно, мне следует загладить свою вину. Может быть, мне следует попытаться быть на его стороне, по крайней мере, пока он не сделает свое дело. Но я слишком взволнована, и мне нужно сохранять хоть какое-то подобие контроля, когда я рядом с ним. Итак, я говорю не то, что нужно, а худшую вещь из всех возможных.
— Эти шрамы ужасны, — и я говорю это со слишком большим количеством яда. В моей голове это прозвучало как намек на то, чтобы заставить его открыться мне.
Вслух я произношу это с отвращением.
И то, как эти четыре слова разрушают его улыбку — я никогда себе этого не прощу.
Его лицо бледнеет, когда стыд душит его. Он потирает затылок, его взгляд устремлен куда угодно, только не на меня, затем он отворачивается и уходит.
Черт возьми. Я бегу за ним.
— Я не это имела в виду, — кричу я ему вслед, но он рвется вперед, мышцы на его спине напрягаются. — Кристен, подожди.
Я хватаю его за плечо, но быстро отпускаю, когда он отшатывается от меня.
Кристен натыкается на дерево. Он ловит себя на месте и прерывисто дышит. Его глаза темнее, чем буря. Он отклоняет свой торс в сторону от меня, проводит пальцами по волосам.
— Я хотела узнать о них, — говорю я, заполняя тишину.
Я делаю робкий шаг к нему и сокращаю расстояние между нами.
— Прости. Поверь мне. Я бы никогда не осудила тебя за твои шрамы. У меня много своих. Некоторые на моем теле. Но большинство в моей душе.
Он опускает свой пристальный взгляд на мой, и буря в его глазах рассеивается.
— Однажды ты сказала мне, что любишь шрамы.
Я колеблюсь, затем протягиваю руку и отталкиваю его плечо назад, заставляя повернуться ко мне грудью.
— Я должна, если хочу любить себя.
Его брови хмурятся, но он следует за движением моего толчка, привлекая мое внимание ко всем своим шрамам.
Вблизи у каждого из них разная глубина боли. Некоторые были неглубокими порезами. Другие с таким же успехом могли быть ножевыми ранениями.
— Ты говоришь это так, как будто тебя трудно любить. В его словах сквозит немного сарказма.
Я бросаю на него строгий взгляд.
— Осторожнее.
Он ухмыляется, но замирает, когда я кладу руку ему на грудь.
Я провожу пальцем по его шрамам, точно так же, как я делала с его иллюзорными чернилами, пока не добираюсь до единственной татуировки, которая не была фальшивой.
Без наслоения других татуировок рисунок становится более четким: сфера с меньшими кругами, разбросанными вдоль нее. Есть растушевка, чтобы сделать линию размытой, а затем несколько других кругов перекрывают основную часть. Если я смотрю на это достаточно долго, круги движутся, переплетаясь друг с другом, каждая линия имеет различный оттенок черного, самый верхний круг — самый темный и, вероятно, самый последний добавленный.
Я жду, что он ответит мне, расскажет о своих шрамах, но его тело замирает. Его дыхание становится резким под моими кончиками пальцев. Я обвожу круги.
— Что это значит? — я поднимаю на него глаза. Он задерживает дыхание.
— Чтобы объяснить это, мне пришлось бы объяснить все.
— Хорошо, что мы договорились, что ты сделаешь именно это, — замечаю я.
Он сглатывает и берет мою руку, прижатую к его груди. Он отстраняет меня от себя, затем поворачивается и продолжает идти обратно к крепости.
Мои кулаки сжимаются, но они расслабляются, когда его глубокий голос наполняет окружающий нас лес.
— Пойдем со мной, и я начну с самого начала, — говорит он, понимающе оглядываясь через плечо.
Я спешу догнать его, подстраиваясь под его шаг.
— Я всегда был Судьбой, — говорит он мне низким голосом. — Хотя я не знал этого, пока не умерла моя мать. Видишь ли, когда человек переходит от жизни к смерти, его сущность проявляется в нем.
— Душа?
Он поднимает руку, поворачивает ее из стороны в сторону.
— Вроде того, но не совсем. Душа переходит куда-то еще. Я понимаю их суть.
— У всех?
— Да, — он прочищает горло. — Я всегда видел, просто не замечал, пока это не коснулось моей матери. Я всегда думал, что у меня богатое воображение или я осознанный сновидец. Потом она умерла, и я увидел все пути, по которым могла пойти ее жизнь. Сначала я не был уверен, но в ее сущности был момент, когда она могла бы отказаться от меня или Кайи. Но тогда она также не была бы королевой. Когда я увидел себя и свою сестру, я стал уделять больше внимания своему воображению, но и мой отец тоже.
Он останавливается у поваленного дерева и усаживается на него, потирая челюсть.
— Чем старше я становился, тем труднее было отрицать, что я -
Судьба. Мои глаза, ну… — он указывает на них, — делали то, что, черт возьми, они делают, и мое воображение усилилось. У моего отца был ужасный характер, и всякий раз, когда я оказывался рядом с одним из его жертв, нити мертвеца впивались в меня. Со временем я научился укреплять себя, впитывать суть только тех, кого хотел узнать или в ком нуждался.
Я сажусь рядом с ним, упираюсь локтями в колени.
— Я не понимаю. Вы с Кайей, кажется, читаете нити, когда человек жив и здоров.
Кристен пожимает плечами.
— Может быть любой, но мне так проще, потому что я — Судьба. Кайе легче, потому что она привязана ко мне как якорь, как и Тейлис. Однако Кайя сильнее, поскольку она несет в себе ту же родословную, что и у Судьбы.
Он вздыхает и опускает взгляд на лесную подстилку.
— Мне было десять, когда мой отец действительно понял это. Судьбы слишком редки, чтобы их вообще можно было заметить, и обычно Королевство получает только одну — обычно королевскую, потому что они скрещивают линии специально для создания Судьбы. Поэтому он спрятал меня. Он становился все более параноидальным, думая, что, если я появлюсь на людях, кто-нибудь из Подполья похитит меня или убьет. Я уже был ценен как единственный наследник короля мужского пола, но Судьба распорядилась так, что я стал чем-то большим. Шрамы — это дело рук моего отца. Я много сопротивлялся ему, когда стал старше, потому что понял, что он использовал мои способности в гнусных целях. Вместо того чтобы доказывать вину, он убил бы каждого подозреваемого, а затем выяснил бы через меня, кто на самом деле виновен. Было пролито так много невинной крови, и, как ты, возможно, могла заметить, для меня это не
