этому рыжему незнакомому парню?! Но, видимо, Сакина не держала от нее секретов, Сажида-ханум давно знала о наших взаимных чувствах, и я, спустя годы, могу склонить свою седую голову перед ее материнским величием: плача, страдая, она все же благословила свою дочь, чтобы та в грозный час стала женой любимого, женой того, кто утром уходил на войну… и никто не способен был предсказать, вернется ли он к семейному очагу!
Потом была ночь нашего горького счастья, нашего узнавания и — расставания… Утром Сакина проводила меня на войну, и по пути в райцентр мы заехали в Корнали, в сельский Совет, где нас расписали…
Я сказал Сакине, что, если хочет, может по-прежнему жить в Янтыке, пока я не появлюсь. Но она ответила, что будет жить только в доме своего мужа, заботливо ухаживая за своей хворой свекровью, ставшей ей теперь второй мамой… Пусть ее муж Ульфат воюет со спокойным сердцем!
* * *
На фронте всякое было. Порой, случалось, не имел возможности написать домой ни строки по месяцу, а то и больше… А в письмах Сакины ощущал я не просто тревогу за мою фронтовую судьбу: они согревали меня любовью, они подбадривали, они утешали. Не переживай, мол, дождемся с тобой своего заветного часа! Я носил письма жены у сердца, и они тоже были моим оружием на войне: давали мне силу, заставляли крепче ненавидеть врага, из-за которого родная земля, все мы терпели муки и лишения.
После моего отъезда из деревни состояние мамы ухудшилось. Она почти не вставала. Но я ничего не знал об этом: Сакина не хотела таким известием печалить меня, надеялась, что мама поправится. Сама же, как потом поведала мне Хаерниса-апай, ухаживала за моей мамой так, как могла бы ухаживать за своей родной. Возила к врачам в райцентр, готовила ей, что повкуснее, ободряла, как умела. Была не просто заботлива — по-дочерни ласкова. Но дни мамы уже были сочтены: в феврале сорок второго года она скончалась.
«Знаю, дорогой мой, тяжело тебе будет прочитать эту весть, — писала мне Сакина. — Мне тоже тяжело и тоскливо без мамы. Стало пусто и неуютно. Я ведь одна в таком огромном, как амбар, доме. Не с кем ни поделиться, ни посоветоваться, как раньше. Одна я сейчас. Правда, моя мама зовет меня в Янтык, говорит, подождешь Ульфата у меня. Но я не могу бросить твой, а значит, наш дом, руки не подымаются, чтоб заколотить окна, оставить его заброшенным. Как-нибудь уж дождусь тут тебя, Ульфат. Зато хорошо заживем, когда приедешь. Не будет никого счастливее нас! А пока потерпим. И ты в своем горе по маме не опускай головы. Там у вас везде пули летают, надо быть внимательным… А что поделаешь, не смогла мама выздороветь, такая уж, видно, короткая жизнь была ей дана судьбой. До свидания. Скорее возвращайся, любимый! Еще раз с огромным приветом, умоляю вернуться живым, здоровым, целую тебя горячо.
Твоя Сакина».
А вскоре Сакина сообщила, что в марте родила она сына! Я не знал, то ли радоваться, то ли сердиться. Конечно, радость-то великая, куда еще больше, но что за характер?! До этого ведь ни словечка о том, что ходила беременной, ждала ребенка… И сообщает так, будто речь идет о самом обыденном: «Ульфат, я здесь без тебя поймала в речке малюсенького мальчонку. Он, к моей радости, оказался вылитым папой: такие же рыженькие волосы и зеленовато-голубые глаза. Посоветуй, как мне его назвать. Мы будем ждать твоего письма, только пиши быстрее, а то сыну не терпится знать свое имя!»
«Это очень хорошо, Ульфат, что у тебя сын родился, — сказал мне один пожилой боец из нашего взвода. — Живи, воюй смело, смерти мы не хотим, но если она, подлая, настигнет, у тебя уже, знай, есть продолжение, есть росточек, пустил корни! Сын своего батьку не забудет…»
И хотя я тогда был молод, слова того бойца сильно тронули меня, и еще желаннее стала для меня моя Сакина…
Написал ей, чтобы сына назвала она Ирек[10]. Ведь нет на свете ничего дороже свободы.
Свое слово Сакина сдержала. Жила в нашем доме, пока я не вернулся. Все четыре года. А потом…
Вспоминаю сейчас, и слеза набегает. Чем старше становишься, тем больше казнишь себя за былую глупость, за то, какие подчас несправедливые муки приносил тем, кто, кроме любви твоей, иного не заслуживал… Ну да начат рассказ — пойдем дальше! Факты, как нам не раз втолковывали на совещаниях-собраниях, — вещь упрямая, от них не скроешься.
* * *
Сам себя я тогда наказал. И только бы себя — никакого разговора не было бы. А то ведь…
В последнее время много пишут о наследственности, о том, что многие черты характера дети получают от предков своих, от родителей еще, конечно. В этом, по себе убеждаюсь, есть своя правда. Отец у меня был отчаянным, упрямым и горячим человеком. К сожалению, эта его вспыльчивость мне тоже досталась. Как наследство! Сейчас-то поутих, а то ведь, совестно вспоминать, в гневе доходил чуть ли не до беспамятства.
Но — продолжим…
Пришел я, значит, с войны в самом начале сорок шестого. Сакина работала в колхозе счетоводом, а Ирек уже большой, пятый год ему.
— Правда, абый, ты мой папа, да? — спросил он меня в первый день встречи.
— Да, сынок, я твой папа! — ответил я, а у самого ком в горле, руки от волнения дрожат. А сын как бросится ко мне на шею:
— Папа, папочка, как мы тебя ждали!..
Душу рвут те картины, когда вспоминаешь: как Сакина встретила, как впервые Ирека к своей груди прижал… Меня поймут те, кто переживал похожее.
На следующий же день после приезда стали приглашать нас в гости — родные, знакомые, друзья… Не знаю где как, но в наших деревнях так заведено: все стараются приветить, угостить человека, вернувшегося из далеких мест. Таков обычай, держится он и поныне…
Прошло уже больше недели, как однажды встретился на улице Радиф, позвал к себе:
— Пошли-ка, Ульфат, ко мне. Чаю попьем, поговорим!
Признаюсь, не очень-то хотелось соглашаться, однако и отказать было неудобно…
Хотя Радиф упомянул про чай, его мать сварила даже пельменей. И водка на столе появилась. Я этому не особенно удивился. Радиф с осени сорок первого года работал председателем колхоза. А он из тех, кто себя не любит обижать… Не мудрено, что здесь пельмени! До войны-то их варили все, когда хотели, но в эту скудную
