пошел за ней — ни через неделю, ни позже…
Утешал себя, что если, мол, она так легко рассталась со мной, значит, не без греха! Не мог переломить своей гордыни, хотя, конечно, иногда волком выть хотелось в пустой избе, и не было у меня веры в то, что прав… Как ни заставлял себя думать о виновности Сакины, жалость к ней и досада на себя пересиливали. А как надо было поступить — не знал.
Она не возвращалась, а заставить себя пойти к ней — не мог…
Недели же через три состоялось в колхозе отчетно-перевыборное собрание. Радифа с треском освободили с председательской должности, и действительно, выбор пал на меня. Радиф просился в счетоводы, однако тут уж я воспротивился, не дал на то согласия.
На собрании Радиф бил себя кулаком в грудь, говорил со слезой в голосе, что если, дескать, были у него какие ошибки, он давно осознал их, готов честным трудом доказать, что не пожалеет сил для родного колхоза. После долгих споров в конце концов решили доверить ему молочно-товарную ферму. И, таким образом, мы, как две бараньи головы, опять оказались в одном котле…
6
После полученного на бюро выговора я ожидал, что пришлют к нам кого-нибудь из районных работников, возьмут на учет каждый грамм овса. Но никто не приезжал. И больше никаких разговоров о фураже не было. Решив, что теперь уж все равно — наказан, я заставил еще намолотить овса для лошадей. До самого сева каждый день давали на голову по четыре килограмма… Своевольничая дальше, успокаивал себя тем, что выговор на мне уже висит, а самое дорогое — сына и Сакину — я потерял, так что хуже быть не может!
А Рафид ходил как ни в чем не бывало, весело здороваясь со мной по утрам: будто и не он писал то письмо, будто не из-за него остался я бобылем при живой жене… Свои обязанности заведующего МТФ выполнял он добросовестно, пьяным я его не видел, палок в колеса мне вроде бы не вставлял. Во всяком случае, незаметно было.
Лошади к началу сева окрепли, и на всех весенних работах мы намного опередили своих соседей. Даже в районной газете нас отметили.
Разделавшись с посевной, стали приводить в порядок животноводческие помещения. Сумели наготовить из нашей местной глины кирпичей, которые пустили на пристройку теплых тамбуров к коровникам и телятникам. А тут — не успели опомниться! — время сенокоса…
Как уже упоминал, хороший покосный участок, закрепленный за нашим колхозом, находится на острове посреди широкой Камы-красавицы, в тридцати километрах от нашей деревни. Справимся там с покосом — будем на всю зиму с сеном. Но ведь туда надо ехать не на день-два… И не каждого пошлешь. Кто по каким-то причинам не может оставить своего дома, кто нужен в хозяйстве на своем рабочем месте; старики же слабосильны — не потянут… А мужчин у нас — с теми, кому посчастливилось, как мне, вернуться с войны, — по пальцам пересчитаешь.
В общем, кое-как набралось для поездки двенадцать женщин и трое мужиков. А скосить нужно пятьдесят семь гектаров! Вручную! Косилки у нас нет. Вернее, есть, но сломана и без заводских запчастей ее не починишь.
Думал-гадал я и решил, что сам тоже поеду на остров. С одной стороны, лишняя пара мужских рук, с другой — личный пример. Работать там придется, как воевал: без победы нельзя возвращаться. Не запасем сена — скот не перезимует…
До войны, когда в колхозе было много мужчин и парней, тех островных лугов нам хватало на четыре-пять дней. А нынче высадились мы своим малочисленным «десантом», неделю, не разгибая спины, вкалывали и всего-то на двадцати гектарах управились… Во-первых, трава очень густая и высокая, лошади в такой траве издали не увидишь. Во-вторых, что ни говори, не женская работа — косьба. А еще — питание у нас неважное. Правда, суп-лапшу можно есть досыта и хлеба хватает, но мяса нет. А труд такой, что без мясной пищи, без хорошего навара в котле люди быстренько выдыхаются. Исстари заведено: сенокос — вези косарям вдоволь мяса!
Так что подстегивать народ, торопить — не совсем даже ловко… Спрашиваешь, как хозяин, а кормишь — как кто?
Через неделю привезли нам на остров продуктов и каждому из дома какие-нибудь гостинцы. Кому свойских лепешек прислали, кому сметаны или масла. Мне же не от кого было получить…
В тот день особенно сильно захандрил я. Не из-за гостинцев, конечно! Люди угощали меня щедро… Душу мою разрывало сознание одиночества, пустоты. С пугающей ясностью видел я: никто нигде меня не ждет, никому не нужен… Кусок застревал в горле, ничто не радовало.
Подошел ко мне Галим-абый:
— Что хочешь, председатель, но с сеном не справимся!
— Почему, Галим-абый, что случилось?
— Еще спрашиваешь! Что — не знаешь? Опять ни грамма мяса не привезли. Куда такое годится? А люди помнят: обещал ты. Говорил, что быка зарежут и привезут…
— Я обещал?!
— А кто же!
— Погоди, погоди… Когда же?
— А вот… — И Галим-абый напомнил, что в самом начале сенокоса люди, увидев, что суп постный, завели разговор о том, что раньше косарю обязательно полагалось не меньше фунта мяса в день, и я ответил: «Упустили из вида, товарищи, простите. Позабыли! Но не горюйте, к следующему разу закажем на это дело племенного быка!»
— Так то, Галим-абый, не всерьез… Шутка! — ответил я, засмеявшись. — А к следующему разу значит: к следующему сенокосу! Через год!.. И разве можно резать племенного быка? Сами же меня будете ругать, если коровы в деревне останутся непокрытыми…
— А почему непременно быка? — не растерялся Галим-абый. — Тут и телка сгодится.
— Не сомневаюсь. Однако, Галим-абый, все телочки на строгом учете. По району идет борьба за увеличение поголовья, а мы вдруг возьмем и зарежем одну из шестнадцати телок… Да меня за уши повесят!
— А ты делай так, чтоб не повесили! — хитровато сузив глаза, усмехнулся Галим-абый.
— Как же?
— Очень просто, Ульфат. Шевелить мозгами надо.
— Например?
— Ведь может же какая-нибудь телка нечаянно сломать себе ногу на нашем мосту?
— Может, конечно, но пока у нас такого не было…
— А как хорошо было бы, случись такое! А, председатель? Эта несчастная телка даст сена всем другим телкам и коровам…
Если поразмыслить, в словах Галима-абый была своя правда. При хорошей еде люди подналягут на работу, и тогда, возможно, управимся с сенокосом до дождей. А вывезем отсюда в достатке сена — не придется зимой, как в прошлом году, ломать
