в конце концов возвращались к Сакине и Иреку. Смотрел на Каму — и на ее ясной вечерней глади видел отражение лица моей Сакины. Словно из синей глубины вглядывалась она в меня, стоявшего на берегу, и в ее глазах были укор и жалость… Если не считать те довоенные редкие встречи наши, когда мы виделись на посиделках, собирали цветы во время сабантуя, клялись в верности друг другу, — мы прожили с ней вместе всего каких-то десять дней! Будто во сне промелькнули они. Как один миг. И сейчас, где бы ни был я, чем бы ни занимался, — идет она, идет… нет, не ко мне! Где-то рядом проходит. В своем голубом сатиновом платье, в синих парусиновых туфлях, в зеленой косынке с белым горошком — стройная, милая, доверчивая… Вот-вот сорвется с ее губ: «Что же ты натворил, Ульфат? Что же ты сделал с нашей чистой любовью?»
Я слышу это.
И невозможно словами передать всю боль мою, всю муку… И боюсь поехать в Янтык. Как вспомню, что говорил мне старик Хафиз, — руки опускаются… Знаю, то, о чем он сказал мне, никогда не забуду, а значит — та же мука…
Значит, не быть нашему счастью. Ржавчина разъедает железо, подозрения и обиды — счастье…
Правда, и Галим-абый, и многие другие говорили мне, что я все же поторопился: никто из них ничего дурного за Сакиной не замечал. Наоборот, удивлялись, как ласково ухаживала она за больной свекровью, как хорошо без мужа, с грудным на руках, вела хозяйство… А в деревне ведь ничего не скроешь, тут все на виду. «Было бы что у нее с Радифом, — уверял Галим-абый, — уж кто-кто, а я узнал бы первым! В этой деревне, Ульфат, нет ничего такого, что прошло бы мимо моих глаз и ушей! А Хафизу могло померещиться, видел, возможно, Радифа с женщиной в лесу, только не с Сакиной… А Радифу выгодно, что старик сослепу не разобрал, с кем он там…»
Так втолковывал мне Галим-абый уже тут, на сенокосе, еще сильнее бередя мое сердце.
* * *
Как только забрезжил рассвет, мы быстро свернули свой лагерь, погрузили все на телеги и поехали к паромной переправе.
Не зря, оказывается, вчера не находил я себе места и рвался в деревню. Старик паромщик сообщил, что у нас вечером был пожар, сгорел один дом, а чей, он не знал… Понятно, как заволновались наши люди, упала на каждого черная, давящая тень ужасного предположения: не я ли тот самый погорелец?
Спешили, угрюмо подгоняли лошадей, и на полдороге к дому, в Анатыше, пьяненький мужичонка у магазина сказал:
— Не слишком переживайте, друзья. Горело, да ветра не было… не перекинулся огонь, не натворил много-то! — Он обвел нас затуманенными глазками и «утешил»: — Слыхал, спалили дом председателя. А уж председатель-то сумеет себе построить новый!
«Ну вот оно! — подумал я. — Вот чего мне не хватает!..»
Когда подъехали к деревне, еще издали увидел на месте своего дома черные обуглившиеся столбы ворот и сиротливо торчащую средь пепелища печь.
* * *
Отчего сгорел мой дом?
Это было загадкой не только для меня — для всех. Ведь не мог он вспыхнуть ни с того ни с сего. Как уехал на сенокос, в нем даже печка ни разу не топилась… Никто не сомневался, что это дело рук человека, который за что-то мстит мне. Но кто он? Подумаешь на одного, а сделал другой!..
Впрочем, я догадывался… Но что стоят догадки без твердых доказательств, без улик?!
Ничего, перебьюсь.
Было б желание — можно поставить дом за одно лето: люди помогут… Многие подходили, уже предлагали свою помощь. А жить к себе сразу пригласили семь-восемь человек. Были среди них такие, что занимали пятистенный дом вдвоем: муж и жена. Но я выбрал избу Амины-апа, вдовы с четырьмя детьми. Пугало одиночество, вот почему выбрал шумную, многочисленную семью…
«Были бы со мной Сакина и Ирек — был бы нужен дом, — говорил я себе. — А так на кой черт он мне, когда с зари до зари занят колхозной работой. Имелась бы только постель, где поспать!» И радовался тому, что перед отъездом на сенокос догадался все документы, в том числе партийный билет, наградные удостоверения с самими наградами, оставить в конторе в сейфе, а то бы и они сгорели…
В это самое время дошла до моих ушей новость, которой был я ошарашен. Оказалось, что пока был на острове, Сакина подалась в Челябинск. Видимо, ждала-ждала, что появлюсь у нее, и, поняв, что не могу я переломить себя, окончательно оскорбилась, решила уехать из наших мест насовсем. И сына забрала с собой, не оставила у бабушки. Ведь как-никак четыре месяца прошло, а я так ни разу не побывал в Янтыке, не поинтересовался, как они живут! Как жили… У таких сумасбродов, как я, рассудок действует по принципу позднего зажигания… Сейчас бы вот рад был поговорить с Сакиной, но — поздно! Нет Сакины!
Как раз в эти дни нагрянул к нам неожиданно первый секретарь райкома Адель Салихович. Была горячая пора — разгар жатвы. Он посадил меня к себе в машину, и мы отправились в поле.
И лобогрейки (мы называли их «потовыжималками»), и жницы с серпами жали хорошо, чисто. За это краснеть не пришлось.
Адель Салихович поинтересовался, как идет сдача хлеба государству. Тут особенно хвалиться нечем было. Признаться, я сам не спешил с этим, решив, что пока нет дождей, надо жать, жать, а обмолотить, вывезти зерно успеем и после…
Высказал свое мнение Аделю Салиховичу, но он рассердился и очень сурово отчитал меня:
— Район держит ответ за хлебозаготовки перед всей республикой, а ты, видишь ль, свой порядок установил! Что, опять рецидив партизанщины?!
Секретарь, конечно, требовал правильно, однако по-своему был прав и я. Колхоз наш маленький, даже автомашины не имеем. И районная автоколонна на время уборки не выделила нам грузовика. Вся нагрузка и по уборке, и по молотьбе, и по вывозке хлеба на пункт Заготзерна лежит опять же на двадцати восьми лошадях. Используй хоть половину из них как транспорт для отправки зерна в райцентр — затянем жатву, хлеб начнет осыпаться…
Все это я постарался разъяснить Аделю Салиховичу, и он, снова повторив свое указание ускорить темпы хлебосдачи, пообещал завтра же выделить нашему колхозу одну автомашину. А потом, прикурив, неожиданно сказал:
— Теперь расскажи-ка, Ульфат, как собираешься жить дальше. Собираешься ли дом строить? Если да — мы тоже подсобим, что в наших
