голову, чем бы прокормить скотину до весны, до первой травки.
— Ты что это задумал, Галим-абый?
— Ничего плохого, Ульфат. Ты не переживай… Мост у нас дырявый, всякое может со стадом произойти. Но для дела хуже не будет, председатель! Ты мне разрешишь уехать?
Я не успел ответить, как Галим-абый вдруг скорчился, схватившись за живот, упал на телегу, на которой привезли нам продукты, и закричал возчице:
— Гони, сестричка, быстрее гони своих лошадей! Умираю, так живот заболел! Не иначе — холера! О-ой, схватило, терпежу никакого… Оставишь меня, сестричка, в районной больнице!
Он катался на телеге, поджимая колени к подбородку, стонал и жаловался, и так все выглядело правдоподобно, что у меня язык не повернулся сказать ему: «Хватит ломать комедию… пошутил — хватит!»
И все поверили, стали торопить, чтобы скорее отправляли Галима-абый в больницу: ишь, как мучается человек!
Лошади, запряженные парой, помчались к парому…
Должен сказать, что Галим-абый — при всей своей старательности и умении в ремеслах — был неистощим на всякие выдумки. В молодости он много ездил по стране, работал в городах, до пожилых лет сохранил в себе веселый нрав и рисковую отчаянность в тех случаях, когда ему казалось, что лишь он может выручить земляков…
* * *
А на другой день к обеду Галим-абый привез мясо. Как обрадовались косари, когда узнали об этом! Галима-абый хлопали по плечу, говорили ему всякие приятные слова, и он светился, как именинник. Никто не вспомнил, что вчера он уезжал со стана едва ль не при смерти. Только уж вечером, когда наелись мяса, острая на язык наша повариха Магисарвар ехидно обронила:
— Как же так получилось, Галим? Тебя же вчерашний день так скрутило — думали, как бы не помер… Видно, все сразу прошло, лишь почуял большим своим носом мясной дух?
Но Галима-абый нелегко было сбить с толку.
— Тебе смешно, курносая! — ответил он, изобразив на лице страдание. — Тебе только бы посмеяться! А ровесник твой Галим взаправду чуть концы не отдал. Ладно еще успели вовремя в больницу. Врач очень авторитетно сказал: опоздал бы, дяденька, на пять минут, тратилась бы твоя родня на похороны! Лопнули б, говорит, твои кишки совсем…
— Чего ж было-то? — озадаченно спросила Магисарвар-апа.
— Запор! — громко ответил Галим-абый, скрывая в ладонях улыбку.
Магисарвар-апа, притворно вздохнув, закивала головой:
— Если так — страшное дело… смотри-ка! Все, все, беру свои слова обратно, Галим. Теперь знаю, нужда заставила тебя вчера уехать… Я же, признаться, думала, что ты просто соскучился по своей старушке!
Дружный хохот покрыл ее слова.
Громче других смеялся сам Галим-абый…
Потом, когда разошлись из-за стола, он позвал меня:
— Идем, председатель, прогуляемся. Велели мне кое-что передать тебе из сельсовета!
Мы спустились к воде, присели на узкой полоске желтого песка. Галим-абый, сдвинув тюбетейку набекрень, лукаво улыбаясь, заговорил:
— Ты, председатель, не сердись на меня. Но чего с тобой боялись — случилось, как видишь. Сломала все ж одна из телок ногу на мосту. Чинить мост надо, долго ль до другой беды!..
— Не заговаривай мне зубы, Галим-абый, — сказал я. — Выкладывай уж, как все было…
— Ладно, слушай. Тебе положено знать, — ответил он по-прежнему с улыбкой. — Все сделано с умом. С вечера предупредил свояка, чтоб вышел со стадом пораньше, при звездах, а сам взял веревку, нож, толстую жердь и засел у моста. Там кустики, помнишь?.. Как только стадо появилось на мосту, я тихонько выскочил и живо схватил за рога рябую телку. Потом тут же, на мосту, и зарезал ее. Уж после сломал ей ногу той жердью… Свояка оставил караулить, а сам привел из деревни завхоза и завфермой Радифа. Давайте, мол, акт составлять на несчастный случай! Радиф, правда, сначала ни в какую не соглашался отдать мясо косарям, говорил, сдадим, мол, в район, но я ему быстро рот заткнул. «Ты что, — сказал, — Радиф? Это ж чудо, его сам аллах послал нашим косарям. Ты вот лично из-за хромоты не косишь — тебе легко, а там у людей с постной пищи гремучие поносы! Обессилели, как осенние мухи. Нет-нет, мясо косарям!» Недоволен он остался, но перечить не стал. Побаивается меня, больно много махинаций его знаю, когда он председателем работал. Не для людей он старался — всегда для себя!.. А про живот, сам понимаешь, выдумал я. Ни черта со мной не было. В больницу, конечно, заглянул, чтобы моя сопровождающая ничего не заподозрила. Никакому врачу не показывался, просто посидел минут десять на скамейке в приемной и вышел… Вот так, Ульфат. Сказано — сделано!
Повинную голову, гласит пословица, меч не сечет. И я сейчас, вспоминая давнее, могу лишь одно сказать и себе самому, и любому другому: тяжелое время было, большую нужду терпели во всем, трудно после войны вставали на ноги, распрямлялись, и если уж порой шли на такое, о чем рассказал сейчас, — не от хорошей жизни! И только ради пользы дела. Тот обман можно назвать святым обманом…
А мясо, разумеется, здорово помогло! Ожили, повеселели люди. Раньше покос брали узкий или оставляли много травы, а на мои замечания отвечали: «Сил не хватает, Ульфат!» Теперь даже постоянная беготня в кусты кончилась: выправлялись животы… И дни, к счастью, стояли как на заказ. Небольшие дожди попугали, но быстро затихли. Только комары донимали.
На девятнадцатый день к обеду поставили последний стог. Я дал команду собираться, но Галим-абый под общий одобрительный шумок и смех уговорил:
— Не жарь нас, как горох, председатель. Убавь огоньку! Ведь человеку, хоть иногда, и отдых нужен. Правильно? Давай не станем торопиться. Пусть женщины постирают, покупаемся всласть на Каме… Мы, мужики, побреемся. Иль забыл, что в нашем народе не принято приезжать домой в грязи да копоти? Неужто через чужие деревни чумазыми поедем?!
Пришлось разрешить задержаться, но на сердце у меня почему-то неспокойно было. Угнетала какая-то необъяснимая тревога.
Долго бродил я по острову, любуясь красотами Камы, ее могучим раздольем. А душа томилась… Хотел один уехать или хотя бы пешком уйти. Но показалось неудобным оставлять людей: все время были вместе, а тут, дескать, не захотел подождать…
Но лучше б не терял я времени тогда! Надо было мне уехать…
А Галим-абый разыскал бакенщика, взял у него большую лодку, и после ужина все долго с песнями катались по реке. Как ни упрашивали, я в лодку не сел. Зачем своим подавленным видом портить настроение другим! Сослался, что посижу над цифрами, запишу обмеры стогов, подсчитаю точно, сколько сумели заготовить сена… Но о чем бы ни думал, все мысли
