в нервном тике правая бровь… Отозвался сразу:
— Если бы в своей жизни я хоть однажды сказал неправду, сегодня тоже с удовольствием обманул бы и ответил бы тебе: «Нет!» Но не могу… Прожил до семидесяти лет и еще никого не обманывал, сынок. Верно: путалась Сакина с Радифом, и я видел их своими глазами…
— Где и когда видел?
— Не кричи, сынок. Я старый человек, не люблю шума… И почему смотришь на меня так? Возьми себя в руки.
— Я слушаю, Хафиз-ага.
— Ну вот… Что могу засвидетельствовать? Я же не следил за ними. Но вот летом сорок второго года… да, сорок второго… совсем случайно наскочил на них в лесу, когда ходил туда копать корни бузины.
Так оборвалась моя последняя надежда.
Молча просидев несколько минут за столом, весь во власти горя и бешенства, я вскочил с места, забыв сказать старику спасибо за хлеб-соль, и выбежал за дверь. С неба падали мокрые хлопья снега, залепляли глаза, но я и так ничего не видел… Кровь прилила к голове, не шел я — бежал…
Когда появился дома, Сакина ласково разговаривала с сыном:
— С утра пораньше оставил нас милый папа, и куда делся — ничего не знаем… Вот он наконец-то, и весь в снегу, замерз, наверно. Сейчас мы у него спросим, где он был, что делал. Иди-ка, Ирек, поцелуй, родненький, папу, спроси, почему он нам не сказал, куда ушел… Мы же хотим знать!
Смеясь, она подошла с Иреком на руках ко мне и тут же испуганно отпрянула:
— Ульфат?! Что случилось, милый? Несчастье какое? Ты сам на себя не похож! У тебя страшное лицо!
Я молчал. Ненависть и обида перехлестнули горло. Казалось, что ни скажу сейчас — будет мало!
— Ну не мучай меня, Ульфат, — умоляюще произнесла Сакина. — Отчего ты такой? Поругался, может, с кем?
— Не стой у меня перед глазами, черная змея! — заорал я что было сил.
Заплакал Ирек, и у Сакины из глаз брызнули слезы. Мне на миг стало стыдно, я даже чуть было не бросился утешать их… Но это — на доли секунды. Слишком сильно кровоточила рана в растравленном сердце… Приблизился к Сакине, пытавшейся успокоить Ирека, и с прежней ненавистью, но тихо, чтоб не пугать сына, спросил:
— Может, сама все-таки расскажешь, как тут без меня с Радифом погуливала? В каких кустах тешились?
Сакина какое-то мгновение пораженно смотрела на меня, и вдруг лицо ее посветлело, она засмеялась, вытирая кончиками пальцев слезы:
— Во-он что-о!.. А я так сильно перепугалась, когда увидала тебя, перекошенного злобой! Подумала, что на самом деле серьезное что-нибудь приключилось… Оказывается, из-за ерунды беспокоишься ты, Ульфат. Остынь. Не было и быть ничего не могло, ревнивец ты мой! Стала бы связываться я со всякой нечистью, когда у меня есть ты!
Но я уже был не в состоянии повиноваться голосу рассудка, заставить себя слушать ее доводы:
— Ах, ты еще улыбаешься?! — И начал поносить ее всякими самыми обидными для женщины словами.
Откуда что взялось, но, вероятно, за всю свою жизнь не произнес я столько отвратительных слов, сколько бросал их Сакине в лицо в тот момент… И язык ведь не отсох!
Однако Сакина старалась владеть собой. И даже когда я закричал:
— Убирайся сейчас же, уходи сама и сына своего забери, чтоб духу вашего не было в этом доме! — она все еще старалась образумить меня:
— Не торопись, Ульфат. Сам посуди, если бы Радиф мне нравился, если бы у меня были какие-то виды на него, неужели я выбрала бы тебя? Кроме презренья ничего не испытываю к нему… Думала, наглец он, а сейчас вижу — сволочь! Это он, Ульфат, замахнулся на нашу любовь, а ты поверил… Эх ты! Не скрою, однажды пытался он подкатиться ко мне. Затеял разговор… Но я тут же обрезала его, припугнула: «Попробуй еще заикнись — на весь район опозорю!» И сам посуди, если бы я честно не ждала тебя, зачем бы жила здесь, караулила сначала больную мать, а потом уж одна с ребенком мучилась тут? Почему бы было не уехать мне к своей маме, где делала б что хотела? Ведь за родимой мамушкой, говорят, как за каменной стеной…
— Гладко плетешь! Значит, чиста, не было? А вот почему же слова Радифа подтверждает Хафиз-ага, который одной ногой стоит уже в могиле? Ему врать незачем! Какое зло может иметь на тебя или меня этот справедливейший старик? Ну-ка, ответь!
Но Сакина и тут не выразила особого удивления — обронила с тоской в голосе:
— Какой подлец, уже и свидетеля он нашел!.. Чем он только мог заставить Хафиза-ага выдумать такую ложь? Что же старик тебе рассказал?
Ее спокойствие, кажется, распаляло меня еще больше.
— Если забыла, могу напомнить. Летом сорок второго года ты забавлялась с Радифом, когда Хафиз-ага наткнулся на вас в лесу! Он ходил туда собирать корни бузины…
Изумление и гадливость изобразились на лице Сакины.
— Что, никак не вспомнишь? — закричал я. — Пойдем тогда к Хафизу-ага, он тебе все напомнит!
И человеческому долготерпению есть предел. Сакина, до сих пор владевшая собой, пытавшаяся уговорить и успокоить меня, тоже закричала:
— Убей — не пойду я к этому подлому старику! Уверена, что не скажет он правды! О, аллах, за что… за что судьба приготовила мне такое?
Она заплакала, сев на скамью, закрыв лицо ладонями. Держась за ее подол, плакал Ирек…
Но вот Сакина поднялась, гордо вскинула голову, смахнула слезы с ресниц и сказала, глядя на меня без боязни, прямо:
— Что хочешь думай, Ульфат, но нет у меня ни капли вины перед тобой. Оправдываться мне не в чем!
— Замолчи, грязная обманщица! — и я в приступе бешенства грохнул табуреткой об пол, сломав у нее ножки. — Убирайся, повторяю, подобру-поздорову с глаз моих, да вместе с сыном! Пока хуже не сделал…
Сакина горько усмехнулась:
— Э-эх ты-ы… А сына, даже если б умолял со слезами оставить тебе, не отдала б!
Потом она оделась, побросала в узел кое-что из своей одежды и вещей мальчика. Тихо произнесла:
— Прощай, Ульфат. Не знала я, что надо было ждать тебя почти пять лет, чтоб дождаться такого! — И, взяв ребенка за руку, ушла…
В душе, где-то в самой глубине ее, у меня теплилась надежда, что Сакина нашла приют у кого-нибудь из соседей. Поживет у них и вернется домой, если не виновата, будет меня убеждать, будет бороться… Но, как выяснил я, Сакина сразу же направилась в Янтык, к матери.
Я не
