своим кнутом. В тумане не видно ни кнута, ни ног его – кажется, будто человек плывет по туману. Он хлопнет кнутом на том конце деревни, и, пока идёт в другой, мне надо козу подоить.
Он хлопнет последний раз, свернёт кнут кольцами и повесит на плечо сбоку. Коза сбивает росу на траве и несётся с блеянием прямо к нему навстречу. Я выйду, доброго здоровья скажу. Пастух у нас как родной человек, всю жизнь был бессменный. Люди его уважали. Он умел накормить скотину.
Всё ещё было хорошо. Потом стало хуже и хуже.
Умер муж в одночасье. Схоронили. Холодно стало. Коза у меня ещё оставалась. Пастух ещё каждое утро подходил здороваться. Но вижу: он затосковал. Сгорбился. Старый кнут тащится сзади, как прожитая жизнь.
Вот скотину поставили на зиму. Рассчитались с пастухом. Он купил в одном дому мяса, сколотил дощатый ящик, перекинул через него длинное полотенце, чтобы не резало плечо, пока несёт до станции, и поехал на поезде к сыну. Сын его жил в городе Москве. Говорят, старик спал на полке до самой Москвы. А когда хотели его разбудить, оказалось, он умер. Может, он умер от духоты, к которой был непривычен…
Коза у меня ещё оставалась.
Но она вскорости пала.
Я всё держалась.
Пойду, бывало, на пруд, а небо словно опустилось над водой и гребёнки волн теребят серые хвосты облаков. Мир будто сжался снизу и сверху, и нутро у меня будто надломилось в предчувствии долгой зимы.
Но я держалась, пока меня привидения не одолели.
– Привидения?! – я подскочил от неожиданности.
– Да, брат, привидения. Отворяют дверь, на пороге садятся и ждут чего-то. Я, бывало, как шарахну чем попадя – они отойдут, и я опять в своём дому хозяйка.
– А чем ты шарахала, бабушка? – спрашиваю.
– Все глиняные плошки об них перебила, все ухваты обломала. Потом уж решила начать новую жизнь и вот сюда к вам и приехала. Вот так дело было.
– А привидения дома остались?
– Да пусть их! И дом уже старый.
– Бабушка, а как умирают?
– Так. В землю уходят, и всё.
– Зачем?
– Жить надоедает. Устают от жизни.
– И я тоже умру? Я не хочу!
– Да тебе нечего и думать про это. Ты не умрешь.
– Да? Я не хочу. А ты хочешь?
– У меня всё идёт к тому.
– Ну что ты, бабушка! Давай вместе жить. Не умирай.
– Да я уж устала. Да ты не бойся. Я, видишь, новую жизнь начала.
– Давай я тебе жить помогу.
– Зря мы с тобой разговор затеяли на сон грядущий.
Но вовсе не зря затеяли. Я ночью сон увидал.
Будто мы с бабушкой ходим по лесу, шуршим листьями. Осень. Мы ходим с ней долго. Потом вышли из леса и очутились у того деревенского пруда, про который бабушка говорила. Пруд очень большой и едва-едва проглядывает на горизонте противоположный берег.
– Батюшки, ведь осень, осень уже, с листьев слёзы текут… – говорит бабушка.
А я вижу на берегу старую чёрную лодку и бегу к ней.
А бабушка мне говорит:
– Это мой челнок.
– Я хочу доплыть на нём до того берега и посмотреть, что там. Ты со мной поедешь, бабушка?
– Нечего мне. Я там была. Мой челнок для тебя не годится, он рассохся и течёт по всем швам, – говорит бабушка.
Я стал возиться с лодкой, чинить её и приспособлять для плаванья. Во время возни я вдруг услышал бабушкин голос:
– Не смею тебя беспокоитттть. Приходи, однако, ко мне беседоватттть.
Я оглянулся спросить, что она нажимает на «т», но её уже нигде не было.
Я искал, искал – она будто сквозь землю провалилась.
Я стал волочить лодку к воде, было тяжело, я устал и проснулся.
Бабушка давно встала. Она была в кухне.
Мне мой сон не понравился. Зачем-то они все умирают, сквозь землю проваливаются. То ли дело я: мне летать хочется, до того берега добираться.
Я встаю и включаю радио. По радио играет весёлая музыка. Я начинаю под музыку плясать.
Сегодня я весь день пляшу. По телевизору музыка – я пляшу.
Как будто у меня есть особый моторчик. И он автоматически заводится, когда играет где-нибудь музыка.
Пришли родители. Услышали, что я топаю, и говорят:
– Тише, тише, придут снизу!
Я стал тише топать, но плясать не перестал.
Вдруг на отца наскочил нечаянно. Он говорит:
– Ты так дёргаешься, как будто тебя палками бьют.
Я перестал сильно руками размахивать. Но плясать не перестал. Держусь ровно, топаю тихо – танцую.
Увидела случайно мама и говорит:
– Ты, Славик, неплохо двигаешься, между прочим.
Мама ещё не понимает, что я не просто двигаюсь, я танцую.
Ничего, скоро поймёт, куда она денется. Все мой танец поймут, никуда не денутся.
Отец говорит:
– Что ты делаешь? Ты бабушке надоел, всё время у неё перед глазами мелькаешь. Прекрати немедленно!
– Я не мелькаю. Я, может быть, ей помогаю. От смерти её спасаю. Веселю.
Мрачный отец какой-то. Всё время говорит:
«Прекрати!»
Я, конечно, не обратил на это внимания. И плясать продолжаю.
А что делать? Музыка играет – моторчик работает.
Отец говорит:
– Остановись!
– Не могу, – говорю.
– Почему не можешь?
– Завёлся.
– Это ещё что такое?
– Моторчик завёлся.
– Какой моторчик? Ах, моторчик! Останови моторчик!
– Зачем?
– Видишь ли, мотор работает, но голова должна быть на плечах.
– При чём тут голова?
– Соображать: что? Зачем? Для чего?
– Я знаю, – говорю.
– Знаешь, так остановись наконец.
– Я знаю: моторчик у человека работает, голова на плечах есть. Стоп!
Я, между прочим, знаю, зачем я пляшу.
Помните октябрятского вожатого, который работает в нашем классе? Толя Богданов его зовут. На вид он парень обыкновенный. Он сам пел и плясал в нашем классе, никто его не просил. Но было ужасно интересно. Вот и я. Пока учусь – подрасту.
Правда, родителям надоедает, они не знают, куда от меня деться.
Сами же они виноваты.
Когда я их спрашивал, что мне делать, они мне говорили, книгу почитать. Я читал книгу про ребят, которые что есть мочи отплясывали в деревенской бане. Баня ходуном ходила.
Родители говорили мне: телевизор посмотри. Я смотрел. Там вообще все поют и пляшут, тем более что другое мне вовсе неинтересно и ничего не понятно.
А вот когда я сам начал плясать, всё время слышу: «Перестань!» да «Прекрати!».
А зачем прекращать?
Я живу в своей квартире? В своей.
На своей улице? На своей.
В своём городе? В своём.
Учусь в своей собственной школе. Вот,
