не они, ни меня, ни князя в живых бы уж не было…
Из комнаты выглянул Пётр Матвеевич. Строго посмотрел на Элен, но от нравоучений и расспросов воздержался.
— Можешь зайти, — сказал он сухо.
Элен вошла в комнату. Князь смотрел на дверь, и при виде неё спёкшиеся губы дрогнули в слабой улыбке.
Элен села в изголовье, очень прямо держа спину, руки сложила на коленях. Неловкость, ужасная, болезненная почти до слёз, залила тяжёлым жаром щёки. Господи, какой стыд! Что должны думать про неё все эти люди. Она не смела даже смотреть на князя, так и сидела свадебной куклой, опустив долу глаза.
Словно поняв её состояние, мужчины друг за другом вышли из комнаты.
— Дайте мне вашу руку, — попросил князь едва слышно.
Бросив на закрывшуюся дверь вороватый взгляд, Элен коснулась его ладони — та уже не казалась такой горячей. Восковая желтизна отступила к вискам, глаза были ещё тусклые от жара, но лицо, хоть и бледное, больше не смотрелось посмертной маской.
Кажется, он всеми силами старался не сводить с неё взгляда, но глаза закрывались, и каждое движение век давалось с видимым трудом.
— Не уходите, побудьте ещё немного.
И через минуту он уже крепко и спокойно спал.
Спустя четверть часа зашёл Пётр Матвеевич, взглянул на спящего, послушал дыхание и повернулся к ней. Элен закоченела под его взглядом.
— Идём, — приказал он сурово. — Я провожу тебя домой.
— Пётр Матвеевич, — губы дрожали, Элен очень старалась не разрыдаться, — позвольте мне ещё побыть, а к утру я вернусь. Пожалуйста, прошу вас!
Лицо его смягчилось:
— Глупая девчонка! Ты хоть понимаешь, что можешь навсегда загубить свою репутацию? Одна в чужом доме, наедине с тремя неженатыми мужчинами!
— Они благородные люди, и потом, вы ведь тоже здесь.
— Ладно, будь по-твоему, поедешь через четыре часа. — Либерцев тяжело опустился в кресло, что стояло в дальнем углу — только теперь Элен заметила, каким измождённым он выглядит — и вскоре задремал.
Князь спал, дышал ровно. На истрескавшихся от жара бледных губах блуждала слабая улыбка. Элен держала его за руку и думала о том, что если нынешнее ночное приключение станет известно матери, князя она, скорее всего, больше не увидит. Впрочем, матушка обязательно всё узнает, не сегодня, так завтра — Пётр Матвеич ей расскажет. Теперь, когда князю стало легче и появилась надежда на выздоровление, мысль о монастыре и браке по принуждению вновь пугала Элен до дрожи.
Усталость сморила Лизу перед самым рассветом, когда вдоль неба, подсвечивая ещё казавшиеся чёрными облака, разлилась узкая розовато-оранжвая полоса зари, и птицы в саду начали утреннюю перекличку.
…Вечером, когда она спустилась к ужину одна и сообщила матушке, что у Элен разыгралась мигрень, та удивилась.
— Мне сказывали, Элен весь день в танцах упражнялась. Как это она танцевала с мигренью?
— Она так усердно занималась, что к вечеру ей сделалось дурно. Верно, просто перетрудилась, выспится, и опять будет танцевать. — Лиза выдавила из себя улыбку.
Поднявшись в комнату после ужина, она заставила Соню надеть рубашку и чепец Элен и лечь в постель.
— Барышня, страшно-то как! — причитала та, дрожа. — А ну как барыня прознает? Ведь высекут и на скотный двор сошлют!
— Сонечка, милая, без тебя никак! Нас тоже накажут, коли маменька узнает, посему нужно, чтоб не узнала. — Лиза, прикрыла её периной и затушила свечи. — Лежи тихо, притворяйся, будто спишь, лицом к двери не поворачивайся.
Матушка зашла через час.
— Как Елена?
— Спит, маменька. — Лиза старательно и бестолково тыкала иглой в растянутые на пяльцах незабудки.
Евдокия Фёдоровна приоткрыла дверь спальни, взглянула. Головка в ночном чепце мирно покоилась на подушке, по плечам разметались золотистые локоны, слышалось ровное дыхание.
— Ну и хорошо, что спит. Было бы некстати, ежли бы она расхворалась перед приёмом. — Матушка понизила голос, и притворила дверь.
Поцеловав дочь в лоб, Евдокия Фёдоровна вышла. Лиза прикрыла глаза, переводя дыхание.
Выждав ещё с полчаса, она погасила у себя свет и отпустила Соню. Та крестилась и бормотала молитвы.
От напряжения Лизу знобило, пришлось укутаться в тёплую шаль. Вечерний обман удался, но что будет, если Элен не вернётся к утру? И как она попадёт в дом среди ночи?
До рези в глазах Лиза всматривалась в темноту за окном. В густой тени деревьев ей то и дело чудилось смутное шевеление. Как там Элен? Совсем одна в лесу, ночью…
Лиза бродила по комнате, натыкаясь на мебель, каждый раз вздрагивала, боясь, что-нибудь уронить и разбудить весь дом. Мерно цвиркал сверчок в углу, где-то за стеной мяукала кошка. И эти звуки, привычные, домашние, немного успокаивали Лизу.
Настенные часы в гостиной гулко, на весь дом, пробили три. Лиза вздрогнула, прислушиваясь. Идёт? Нет, показалось…
«Князь же тяжело ранен!» — вспомнилось вдруг ей. Волнение за Элен и страх разоблачения совершенно вытеснили из головы эту новость. Господи… Неужели умрёт…
Да, он не нравился Лизе, но неужели он умрёт? Господи, помоги ему…
Она опустилась на колени перед иконами. Трепетный огонёк лампады бродил по лику Богородицы, и Лизе казалось, что дева хмурится и укоризненно качает головой. Лиза начала молиться. За Элен, за князя, за Алексея Ладыженского, за матушку и Петра Матвеевича. Молилась о здравии и о том, чтобы Господь простил им с сестрой этот обман. Молитва успокоила, но отняла последние силы, и Лиза заснула прямо в кресле.
* * *
Разбудил её скрип двери. От неудобного положения тело затекло, спину ломило, будто она лежала на голых досках. Лиза подняла голову — на пороге стояла Соня.
— Что барышня? — шепнула та. — Вернулись?
Вскочив, Лиза бросилась в соседнюю комнату. Элен спала, свернувшись под периной клубком, словно котёнок. С облегчением и страхом Лиза всматривалась в её лицо, пытаясь прочесть на нём случившееся. Сестра выглядела изнурённой, серой от усталости, но печати свершившегося горя Лиза не увидела, и в душе шевельнулась надежда… Только бы был жив! Она преодолеет неприязнь к нему…
На цыпочках Лиза вышла из комнаты и прикрыла дверь. Пусть поспит ещё немного.
Но когда спустя два часа они с Соней принялись будить Элен, та не просыпалась. Не помогло брызганье водой, призывы, тормошение и натирание висков уксусом. Она ровно дышала, трепетали пушистые ресницы, вздымалась грудь, но глаз не открывала и на призывы не реагировала.
Перепуганная Лиза бросилась за матерью, процесс побудки повторился и по-прежнему не привёл ни к какому результату.
Очнулась Элен после обеда, когда матушка уже собиралась писать Петру Матвеевичу. Казалось, она перенесла долгую и тяжёлую болезнь — была бледна до зелени, осунулась и даже, кажется, похудела. Поднявшись, едва
