дыхание.
— Прощайте, — проговорил он тихо.
— Прощайте, — отозвалась Елена, а Елизавета кивнула, прикусив губу и опустив глаза.
И барышни двинулись через сад в сторону конюшни.
Алексей смотрел им вслед, пока они не скрылись в рассветных сумерках, а затем вскочил в седло и повернул коня.
Он не спеша ехал по пробуждающемуся лесу. Вставало солнце, щебетали птицы, и было так хорошо, как бывает только в мае и только в лесу.
Впервые за долгое время Алексей чувствовал себя счастливым. Филипп выздоравливал, и это было главное, а ещё… странное чувство тревожило душу, трепетало, точно лист на ветру. Алексей не хотел признаваться себе в том, что эта барышня, Елизавета Тормасова, заставила отозваться некие струны, которые он сам полагал навеки утраченными.
Прикрыв глаза и бросив поводья, Алексей покачивался в такт неторопливому конскому шагу. Она плакала из-за него… Плакала, потому что боялась, что он погибнет…
Алексеем владело смятение. Что это значит? Как понимать? Неизвестная девица, с которой он познакомился несколько часов назад, почитала за горе его гибель? Но почему?
Иная мысль шевельнулась в голове, и змеёй по спине скользнуло нечто отвратительное, липкое и холодное… Интересно, та, другая, уронила хоть слезинку, узнав о его смерти? Та, что шептала ему, задыхаясь: «Ты жизнь моя!»
В один миг настроение испортилось. Ему нет дела до графини Тормасовой и её слёз! Подобрав повод, Алексей пришпорил лошадь.
Возле крыльца навстречу попался конюх, ведущий в поводу вороного коня. С тела лошади хлопьями падала розоватая от крови пена, ходуном ходили истерзанные шпорами бока.
— Что случилось, Трофим?
— Барин прискакал. Не в себе… Вон, жеребца чуть не до смерти ухайдакал. Не знай, отойдёт ли… Эй, Стёпка, прими у барина коня, — приказал он крутившемуся неподалёку босоногому парнишке лет десяти. — Да гляди у меня: вдругорядь увижу, что скребницей кобеля шелудивого чешешь, оплеушиной не отделаешься — всю задницу арапником обдеру!
Алексей бросил мальчишке повод и пошёл в дом. В передней наткнулся на Владимира.
— Прибыл князь Порецкий, — тихо сообщил тот. — Думаю, тебе лучше не попадаться ему на глаза. Идём.
Он отвёл Алексея в одну из пустующих комнат на втором этаже.
— Посиди пока тут. Завтрак подадут сюда — я распоряжусь. Хотя князь, мне кажется, не в состоянии воспринимать происходящее. Но рисковать не стоит.
Владимир прошёлся по комнате и обернулся к Алексею.
— Полагаю, князь Порецкий здесь теперь частый гость будет. Взаперти целыми днями сидеть — умом повредиться можно… Хочу тебе авантюрство просватать… — Владимир взъерошил волосы на затылке и смешно сморщил нос. — У нас в Смоленске граф Бутурлин держал дивный театр из дворовых людей. Со всей губернии к нему охотники до оперы приезжали. Я тоже часто гостевал. Не сказать, чтоб я театрал записной, у меня свои резоны были. Актёрка у него — Ульяна Гуторова… пела точно соловей… В общем, нравилась она мне очень. Раз видел я, как лицедеев к спектаклю готовили. У графа для того особый художник был, пастижёр. Парики, бороды, усы клеил, рисовал морщины и шрамы, да так ловко, что актёр менялся — не узнать. Действо сие сродни волшебству. И так оно меня поразило, что захотелось самому попробовать. Я пейзажи да натуру мёртвую недурно малевал, попросился к этому пастижёру в подмастерья… И вскоре у меня не хуже, чем у него получаться стало. 54
Владимир вновь пробежался по комнате:
— Словом, к чему я всё это… Хочешь, изменю тебя так, что ни одна собака не признает? — Владимир внимательно, даже как-то оценивающе оглядел Алексея, будто видел впервые. — Мужиком бы тебя обрядить, да жаль, убедительного холопа всё равно не выйдет — экстерьер уж больно породистый. Ну так хоть парсуну подправлю. Станешь смоленский дворянин, Алексей Бекетов. Согласен?
Алексей помолчал.
— Спасибо, Володь… — Он невольно хмурился, не глядя на графа. — Я говорил с Петром Матвеевичем. Он считает, что Филипп в безопасности. А значит, мне пора ехать.
Теснило грудь, Алексей глубоко вздохнул, пытаясь снять тяжесть, и продолжил:
— Володь, ты не оставляй Филиппа. Он лучший человек, которого я знаю. Не хочу прощаться с ним. Не могу… Так уеду… Словом, ты передай ему, — голос дрогнул, — что я люблю его, как брата…
С лица Владимира сошла весёлость, он грустно глядел на Алексея:
— Ты твёрдо решил?
— Прости. Я должен.
— Когда поедешь?
— Завтра ночью.
Владимир тяжко вздохнул, кажется, хотел сказать что-то, но скривился страдальчески, махнул рукой и вышел вон.
* * *
Сквозь сон Филипп почувствовал, как чья-то рука коснулась его волос. Исполненным нежности движением провела по щеке.
— Елена, — шепнул он и улыбнулся, открывая глаза.
В первую секунду он не узнал старика с залитым слезами лицом, что склонился над ним.
— Филипп… Мой мальчик… — Губы старика тряслись так сильно, что Филипп с трудом разбирал слова.
Голос показался знакомым, но интонации умоляющие, испуганные, были внове.
— Сынок… — прошептал старик, и потрясённый Филипп признал отца.
— Батюшка? — Он не верил глазам. — Не расстраивайтесь, батюшка! Пётр Матвеевич говорит, что я непременно поправлюсь.
— Как я виноват перед тобой, мальчик, — отец сжал его руку, — как виноват!
Он стоял на коленях у постели, согбенный, будто древний старик, с потухшими ввалившимися глазами.
— Если бы в гневе я не отослал тебя в деревню, этого бы не случилось. Я едва не убил собственного сына…
И, уронив голову на одеяло, князь Порецкий глухо разрыдался…
* * *
Два последних дня у постели Филиппа неотлучно сидел князь Андрей Львович, и Алексея мучила мысль, что он уедет так, не простившись. Но с другой стороны, ему не хотелось, чтобы Филипп узнал о его отъезде теперь, когда здоровье его ещё так хрупко. Сперва Алексей собирался написать письмо, но потом подумал, что послание от государева преступника может сослужить князю недобрую службу, и просто попросил Владимира передать всё на словах.
В душе стояла беспросветная мгла. Что за злая насмешка судьбы! Даже если их с отцом не казнят, а только отправят в Сибирь, он больше не встретит человека, ставшего ему братом…
Отчего он не погиб на дуэли? Чего ради Господь оставил его в живых? Лишь затем, чтобы низринуть окончательно, отнять всех близких людей, всё, чем он жил, что было дорого для него?
Он заслужил наказание, Алексей знал это. То плата за любодейство, за то, что отцу прекословил, за гордыню, с которой отвергал человеческие отношения, ослеплённый своей обидой. Господь долго терпел его выходки, а теперь, должно быть, устал и обрушил карающую десницу на голову грешника. Жаль, что он тогда не погиб…
Внезапно Алексей понял, что если не уедет сию же минуту, то не сможет сделать
