этого вовсе.
Спустились сумерки. Небо под вечер заволокло тучами. Окно комнаты, где прятал его Владимир, выходило в неухоженный, заросший подлеском сад.
Алексей растворил створки, прислушался. Перекликались птицы, устраиваясь на ночлег, поскрипывал где-то сверчок. Цепляясь за выступ карниза, он спустился на землю и, держась в тени деревьев, пошёл в сторону конюшни. С Владимиром они условились, что он оставит лошадь на постое в Астраханской слободе и предупредит, чтобы её отдали человеку графа Вяземского.
Конюха на месте не было, Алексей быстро оседлал коня и выехал за ворота.
* * *
Весь день и даже ночью Владимир упорно думал, как задержать Алексея хотя бы на некоторое время. Поговорив с ним утром и в очередной раз убедившись, что тот не оставил своё самоубийственное намерение, Владимир погрузился в хлопоты. Нынче гостей в доме прибавилось. Кроме князя Андрея Львовича, сидевшего возле Филиппа, появилась княгиня. Юная, прекрасная и испуганная. Она тоже провела день рядом с Филиппом, а к вечеру уехала в собственное имение. Князь сына оставить не пожелал, хотя долго расспрашивал о его состоянии доктора, и тот заверил, что Филипп вне опасности.
За ужином Пётр Матвеевич, быстро съев свою порцию, отправился к себе, и на Владимира вдруг снизошло озарение.
Старый князь разговаривал мало, но Владимира то нисколько не смущало. Он обладал даром болтать с кем угодно и на любую тему без малейшего замешательства. За столом он рассказывал князю о своей жизни, о Смоленске, об отце и, конечно, помянул о том, что имеет рекомендательные письма к знакомцам отца. Рассказал, как встретился с Филиппом на балу у графа Миниха. И словно между прочим посетовал, что не всем адресатам рекомендательных писем успел нанести визит.
— Я ещё не был у ближайшего батюшкиного приятеля, Фёдора Романовича Ладыженского, — непринуждённо болтал он, разливая вино. — Хотя батюшка велел мне начать именно с него. На следующей неделе непременно съезжу, представлюсь.
Андрей Львович, вздохнул, и лоб его прорезала глубокая морщина:
— Вы можете не ездить к Ладыженскому. Фёдор Романович скончался на прошлой неделе.
Рука Владимира, разливавшего по бокалам вино, дрогнула, и на белоснежной скатерти расплылось тёмно-рубиновое пятно.
— Скончался? — Он постарался, чтобы голос его не выдал. — Но я помню Фёдора Романовича. В бытность мою ребёнком он часто к нам наезжал. Он вовсе не старый ещё человек — одних лет с батюшкой.
— На всё воля Божья… — Губы князя скорбно изогнулись. — Порой Господь и младенцев к себе призывает.
Мысли скакали, как жеребята-стригунки. Владимир не успевал додумать их до конца.
— Для батюшки это будет ударом, — помолчав, проговорил он. — Пожалуй, мне стоит навестить его сына, выразить соболезнования. Однажды он приезжал к нам вместе с Фёдором Романовичем, кажется, его звали Алексеем. Беспременно съезжу…
Андрей Львович помрачнел ещё больше. Он повертел в руках вилку и быстро взглянул на Владимира.
— Послушайте моего совета, молодой человек, вам не стоит туда ездить…
— Но почему? — вполне артистично изумился Владимир. — Алексею Фёдоровичу будет приятно, что о родителе его помнят друзья.
Андрей Львович положил вилку. Он смотрел на Владимира исподлобья, точно решая внутренне непростую задачу. Минута протекла в молчании, затем, тяжко вздохнув, князь заговорил:
— Сударь, вы спасли жизнь моему единственному сыну. Я не хочу, чтобы с вами приключилось несчастье. Три недели назад Фёдор Романович был арестован по обвинению в измене, а неделю назад скончался в каземате Петропавловской крепости. Вы разумеете, что сие значит? Сын его также должен был быть арестован, но скрылся и, сколько я знаю, так и не найден. За их жилищем следят, и всех, кто является туда, препровождают на дознание. Так что сожгите письмо и даже имени адресата никогда боле не поминайте.
Владимир помолчал, затем спросил тихо:
— Отчего он умер? Его замучили?
Андрей Львович страдальчески поморщился и смял салфетку, которую держал в руках.
— Я там не был, молодой человек, и не знаю, как велось дознание. Слыхал лишь, что Фёдор Романович преставился, а как и в результате чего сие приключилось, до меня не касаемо. Благодарствую за ужин, граф.
И он поднялся.
Пять минут спустя Владимир вбежал в комнату Алексея и остановился на пороге. Комната была пуста, лишь ветер шевелил штору открытого окна.
Алексей ехал всю ночь. Лошадь не гнал, но и не мешкал. Унизительный постыдный страх, точно ползущее по шее отвратительное насекомое, заставлял передёргиваться от омерзения. Повод скользил в потных ладонях.
В Петербург он въехал уже под вечер. Отогнав трусливую мыслишку о том, чтобы переночевать на постоялом дворе, Алексей оставил коня в Астраханской слободе и пешком отправился в сторону Петропавловской крепости. У переправы через Неву остановился. Силы кончились… Гулко бухало сердце, казалось, оно стало в несколько раз больше, чем было задумано Создателем; теснило грудь, и Алексей едва переводил дыхание. Надо идти… Он сжал зубы, шагнул вперёд, и в то же мгновение на плечо ему опустилась чья-то рука.
— Здоро́во, Ладыженский! — произнёс за спиной знакомый голос. — Не чаял с тобой на этом свете свидеться!
* * *
Памятуя о своём обещании написать князю, Элен едва не в тот же день взялась за перо. Но выяснилось, что письмо молодому человеку, в которого влюблена, к тому же первое письмо — задача не из лёгких.
Элен перепортила гору бумаги, написанное то казалось ей слишком холодным, то, наоборот, излишне нежным, нужный тон никак не находился. Наконец, получилось такое послание:
«Любезный Филипп Андреевич! Пишу вам, как обещалась. Весьма тревожусь о вашем здоровье, о коем не имею никаких известий со дня нашей встречи. Ежели найдёте возможным, сообщить мне о том, буду признательна вам безмерно. Молю Всевышнего о даровании вам полного исцеления. Елена Тормасова».
Последняя редакция в полной мере Элен не удовлетворила, однако была сочтена достойной отправки. И теперь всякий раз, проходя мимо грота, Элен проверяла, там ли письмо. Удостоверившись, что эпистола никуда не делась, она огорчалась чуть не до слёз. Сами собой придумывались ужасные бедствия: вдруг князь позабыл про неё, вдруг встретил другую, вдруг ему вновь сделалось хуже… Это было глупо, но все здравые мысли отчего-то покинули Элен и возвращаться не спешили. На четвёртый день страданий письмо, наконец, исчезло.
Счастье эгоистично. Погруженная в свои мечты и переживания, Элен лишь спустя неделю вдруг поняла, что с Лизой творится неладное. Сперва она заметила, что сестра почти перестала выходить из комнаты и на все предложения погулять, потанцевать, помузицировать отговаривалась недомоганием. Рукоделие, которое так любила Лиза, теперь стояло нетронутым, а время она проводила с книгой на коленях. Однако Элен заметила, что Лиза не перелистывает страницы, а просто сидит, уставившись в раскрытый том немигающими глазами. Когда же ночью
